МОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ. ВАСИЛИЙ ГРОССМАН
Среда с Анной Берсеневой (Татьяной Сотниковой)
«МНЕ ПОРЯДКОМ ХОЛОДНО ЖИТЬ НА ЭТОМ СВЕТЕ»
Книга Василия Гроссмана «Обо мне не беспокойся…». Из переписки. Под редакцией Юлии Волоховой и Анны Красниковой» (СПб.: «Азбука». 2026) - первое значительное издание эпистолярного наследия этого значительного же писателя ХХ века. «Корреспонденция всегда служит важнейшим материалом для реконструкции биографии, глубокого понимания личности писателя, его идей, - пишут публикаторы. - В случае же Гроссмана это еще более справедливо: число архивных документов, доступных исследователям в настоящее время, невелико, и в работах, посвященных писателю, неизбежно возникают пробелы или гипотезы, не подтвержденные фактами. Мы надеемся, что наша книга поможет заполнить некоторые из этих лакун и подтвердить или опровергнуть некоторые гипотезы».
Но стоит заметить, что интерес к этой книге может иметь не только исследовательские основания. Письма Василия Гроссмана к отцу, к жене Ольге Губер и к последней своей любви Екатерине Заболоцкой позволяют лучше понять его произведения. Учитывая, что роман «Жизнь и судьба» писался шестнадцать лет, - все, что происходило в это время в его жизни и отразилось в переписке с самыми близкими людьми, имеет прямое отношение к этому роману, который и ввел Гроссмана в число крупных писателей ХХ века.
Юлия Волохова и Анна Красникова считают важной чертой Гроссмана то, что в своих письмах «он никогда не ставит себя в центр вселенной, не сосредотачивается на самом себе, а уделяет основное внимание своему корреспонденту или же другим людям, о которых рассказывает». Так ли это? Гроссман действительно внимателен ко всему, что происходит в жизни отца, жены и любимой женщины, к которым он обращается с письмами. И все-таки в каждом из этих трех эпистолярных корпусов, собранных в книге, мера его открытости, его готовность рассказывать о себе - разная.
В переписке с отцом Гроссман пишет о себе так же охотно, как и расспрашивает своего «батько» о его жизни. Вот он, двадцатидвухлетний студент, сообщает в апреле 1927 года:
«Дорогой батько, получил твое письмо. Прежде всего, большое тебе спасибо за те строки любви, что ты написал мне. Дорогой мой, я не умею выразить своих чувств, но когда я прочел твое письмо, сидя у себя в Вешняках, то вдруг заплакал как дурак. Почему? Я не знаю, может быть, как битая собака скулит, когда ее кто-нибудь погладит. Это преувеличенье — я не битая собака, конечно, — но ты прав, мне порядком холодно жить на этом свете. Не знаю отчего, но во мне нет ощущенья радости жизни. Пожалуй, единственное, что я воспринимаю остро и полно, — это природу и тяжелый человеческий труд. Ей-богу, люди очень несчастны».
Здесь он явно не думает о сосредоточенности или несосредоточенности на себе или на своем адресате. Глубокая, настоящая близость с отцом, о которой вспоминают все, кто были знакомы с Гроссманом, даже и не близко, - исключает подобные размышления.
Или вот, к примеру, делится с отцом историей о своем первом литературном успехе, который пришел к нему с публикацией в 1934 году рассказа «В городе Бердичеве» и проявился во время встречи с критиками, которую устроила молодому автору «Литературная газета»:
«Меня там так жестоко ругали и так горячо хвалили, что я малость обалдел. Одни говорили: рассказ перекрыл всего Бабеля, другие обвиняли в семи смертных грехах, третьи говорили: он начинает, как Толстой. В общем, я вынес очень неприятное впечатление от всего этого — болтовня, склока, крикуны, неумные люди. Серьезной любви и понимания литературы не чувствуется. «Не встречайтесь с таким-то, он Вас погубит». «Не слушайте никого, вся истина у меня». В общем, трепотня, весьма нездорового свойства. В общем, эта «слава» мне очень неприятна. Единственное, что доставило радость, — это то, что мне сказали в газете, что тотчас после поступления ее в продажу начали поступать от писателей и читателей отзывы на рассказ, самого превосходного свойства. <…> Не думай только, что я праздную и почиваю на лаврах. Работаю очень много, пишу новый роман, читаю и пребываю (честное слово, не вру) в отменно скверном настроении. Оказывается, что синяя птица, о которой я так мечтал, пойманная сейчас, не доставляет тех радостей. Птица как птица. Перья, правда, синие, но все-таки перья».
О себе, о людях, о новых гранях жизни - открыто и ясно.
Сохранилось только одно письмо отца к Гроссману. Оно было написано через год после освобождения Бердичева, когда стало известно о гибели матери в гетто. Родители Гроссмана расстались, когда он был ребенком, это казалось делами давно минувших дней. Но в сентябре 1945 года отец пишет ему:
«Кроме тебя, у меня, ты знаешь, никого нет, с кем бы я мог говорить, что называется, «на духу», и вот скажу тебе, что если можно говорить о греховности, то у меня в отношении мамы великий грех. Это я осознал еще до войны, и она постаралась ответить мне шуточным письмом, когда я писал ей, простит ли она мне все зло, что я учинил против нее, и согласится ли она жить со мной вместе, как со своим старым другом, если я добьюсь этой возможности. Теперь, сейчас я понял, что не так мне надо было поступить — я должен был поехать к ней и вымолить у нее для себя прощение за все содеянное. Мне нужно было при приближении того страшного времени, когда она осталась совершенно одна, сделать все, чтобы быть с ней вместе и погибнуть вместе с ней. Дорогой мой, как мне тяжко и горько сейчас — просыпаюсь ли ночью, стою ли я на берегу и гляжу на взбудораженное море — меня мысль о маме не оставляет ни на одну минуту. Порой мне хочется плакать обильными слезами, и никогда я не чувствовал так сильно ее утрату, как сейчас».
Мера откровенности в отношениях отца с сыном так же высока, как мера их любви друг к другу, и письма, чудом сохранившиеся, - неоспоримое тому свидетельство.
Поскольку письма к отцу открывают эту книгу, все остальные письма поневоле сравниваешь с ними. И в первую очередь письма Гроссмана к жене, Ольге Губер. В комментариях к их переписке публикаторы сообщают:
«Василий Гроссман и Ольга Губер начинают жить вместе в октябре 1935 года, а в мае 1936 года женятся официально. Летом 1937 года расстреливают Бориса Губера, первого мужа Ольги Михайловны, а вскоре арестовывают и ее — как жену «врага народа», несмотря на второе замужество. Гроссман берет опеку над Мишей и Федей — детьми Бориса и Ольги Губер и делает все, чтобы освободить жену, в том числе пишет письмо Ежову. Ольга Михайловна выходит из тюрьмы менее чем через два месяца после ареста. В 1930 году родителей Ольги Губер, Александру Стефановну (1889–1943) и Михаила Николаевича Сочевец (1864–1936), живших в Сочи, а также их детей Александру (1891–1944), Нину (1904–1944) и Николая (р. 1907–?) раскулачили и отправили в ссылку в Свердловскую область. Из ссылки, уже после войны, вернулся только Николай».
Письма Гроссмана к жене создают впечатление уважительного и доброго отношения к этой наблюдательной и думающей женщине, по отношению к которой он чувствует незыблемые обязательства, вероятно, подкрепленные воспоминаниями о семейной драме собственных родителей и совершенно точно - тяготами, которые выпали на ее долю в страшное время репрессий. Но трудно сказать, любовь ли это - чужая душа потемки, и письма Гроссмана к Ольге Михайловне свидетельствуют, кажется, лишь об этом.
В отличие от его писем к Екатерине Васильевне Заболоцкой, с которой связаны счастливые и мучительные годы его шедшей к закату жизни.
«Гроссманы и Заболоцкие с конца 1940-х годов были соседями: обе семьи получили квартиры в писательских домах на Беговой улице в Москве и подружились, - пишут публикаторы. - С дружбы семьями и начался роман Василия Гроссмана и Екатерины Заболоцкой; осенью 1956 года они начали жить вместе. Каждый из них не прерывал общения с супругом, от которого ушел, для каждого ситуация была очень тяжела. В сентябре 1958 года Екатерина Заболоцкая вернулась к мужу, который вскоре, 14 октября, умер от инфаркта. Гроссман же провел весь октябрь 1958 года в Крыму с Ольгой Губер, хотя, как показывают письма, публикуемые в нашей книге, его отношения с Екатериной Васильевной продолжались».
О том, какая огромная жизнь связывала Екатерину Васильевну с Николаем Заболоцким, в собрании писем Гроссмана не говорится. Но знать это необходимо.
После ареста мужа в 1938 году Екатерина Васильевна ждала его все долгие годы его заключения, хлопотала о пересмотре его дела, писала Сталину и Берии, не считаясь с тем, что это могло привести к ее аресту.
Корней Чуковский писал о ней: «Жена его Катерина Васильевна была готова ради него на любые лишения, на любой подвиг. По крайней мере, такова была ее репутация в нашем кругу, и в течение многих-многих лет она подтверждала эту репутацию всеми своими поступками. В первые годы их совместной жизни он был не только беден, а просто нищ; и ей, с двумя крошечными детьми, пришлось хлебнуть немало лишений. К середине тридцатых годов Николай Алексеевич стал несколько лучше зарабатывать, у них появилось жилье в Ленинграде, наладился быт; но после двух-трех лет относительно благополучной жизни все рухнуло – его арестовали. <…> Положение Катерины Васильевны стало отчаянным, катастрофическим. Жена арестованного "врага народа", она была лишена всех прав, даже права на милосердие. Ее вскоре выслали из Ленинграда, предоставив возможность жить только в самой глухой провинции. И она выбрала городок Уржум Кировской области – потому что городок этот был родиной ее мужа. Она жила там в страшной нищете, растя детей...".
Евгений Шварц упоминает в своих дневниках: «Летом 1939 года высылку признали незаконной. Катерина Васильевна вернулась. … Два года прожили мы бок о бок, и не было случая, чтобы пожаловалась она на судьбу. И целый день работала. Вязала кофточки на заказ. Все время то по хозяйству, то вязанье в руках».
Екатерина Васильевна спасла детей от гибели во время блокады и вывезла их из Ленинграда по Дороге жизни. А когда в 1944 году ее муж был «расконвоирован» в Алтайлаге и получил право вызвать к себе семью, немедленно приехала с детьми к нему.
Когда после такой жизни возникает то, что связало Екатерину Васильевну с Гроссманом, это невозможно назвать пошлым словом «роман». И письма к ней Гроссмана это подтверждают.
Екатерине Васильевне доверяет он осенью 1959 года свои мысли о летящем к финалу романе «Жизнь и судьба» - главной книге его жизни, арест которой ему впоследствии пришлось пережить.
«Работать продолжаю, но видит ли бог мою работу. Хоть бы он глянул на нее, не надеюсь я на людские глаза. <…> Работаю с какой-то лихорадкой, никогда у меня не было такой лихорадки в работе, даже когда на фронте был и телеграф из Москвы требовал: скорей, скорей! Почему это пришло ко мне, сам не знаю. Может быть, от внутреннего ощущения, что вот-вот и закончу и сама работа того требует, рвется к концу. А ведь дальше некуда будет спешить, телеграф не будет звать — скорей, скорей, и я отлично понимаю это, отдаю себе полный отчет. Но ведь то, что я сейчас делаю, могу сделать я один, а там уж все будет делаться без меня, моя роль перестанет значить. Вот, может быть, и поэтому спешу, чтобы сделать то, что должен сделать. <…> Задумываюсь, как же я расстанусь с людьми, с которыми был связан каждый день в течение почти шестнадцати лет. Как печальна и неясна их судьба, и как печальна и неясна судьба моей работы. Вот прочел вчера вечером слова индийского мудреца: «Выполняй предназначенную тебе работу, но не пользуйся ее плодами — работай, — не имея желания вознаградить себя, ра бо тай!» Может быть, я не хотел и не хочу, но по этому правилу работал и я. Но ведь не для себя работает человек, и ведь только одного я хотел и хочу, чтобы работа эта была не для меня. Но ведь жизнь идет, посмотрим, ничего я еще не знаю, как сложится. То, что зависит от меня, я сделаю, да вот уже почти сделал, а то, что не зависит от меня, сделается. Что может сделать человек в том, что не зависит от него?».
Той же осенью 1959 года Гроссман пишет об этом и своему близкому другу, поэту и переводчику Семену Липкину. Публикаторы его переписки приводят в комментариях это письмо:
«Вот и пришло мне время проститься с людьми, с которыми был связан каждый день на протяжении 16 лет. <…> Я не переживаю радости, подъема, волнений. Но чувство хоть смутное, тревожное, озабоченное, а уже очень серьезное оказалось. Прав ли я? Это первое, главное. Прав ли перед людьми, и значит — и перед Богом? А дальше уж — второе, писательское — справился ли? А дальше уж — третье — ее судьба, дорога. Но вот сейчас я как-то очень чувствую, что это — третье. Судьба книги от меня отделяется в эти дни. Она осуществит себя помимо меня, раздельно от меня, меня уж может и не быть. А вот то, что связано было со мной, без меня не могло быть, именно теперь кончается».
Не только «Жизнь и судьба», но и письма Гроссмана - именно то, что связано было с ним и без него не могло быть. Потому через эти письма особенным образом читается его роман. 
Комментарии
Перетащите изображение сюда