О любви земной и небесной

Здравствуйте! 

Недавно мы опубликовали книгу Ксении Кривошеиной «Женись на красивой… умной, доброй и богатой». Анна Берсенева, в свою очередь, написала об этой книге, включив ее в число лауреатов своей личной литературной премии. Приглашаем вас прочесть интервью Ксении Кривошеиной Александру Мусину об этой и других книгах автора. 

Ксения Кривошеина — художница, писательница и публицист, исследовательница жизни и творчества матери Марии (Скобцовой) и истории русского зарубежья, с 1980 года живёт во Франции.

Александр Мусин — доктор исторических наук, археолог, специалист по истории средневековой Руси, Византии и христианской археологии, ведущий научный сотрудник Института истории материальной культуры РАН.

Читайте, делитесь впечатлениями в комментариях.
 

Редакция Книжного клуба Бабук

О любви земной и небесной

А. М.: Ксения, мы хотели, да и от нас этого ждут, поговорить о ваших двух новых книгах, вышедших в лейпцигском издательстве ISIA Media. Это вполне агиографическая «Мать Мария (Скобцова) — Святость без границ» (2025) и очевидно биографическая « Женись на красивой… умной, доброй и богатой» (2026). Это ведь не первое ваше обращение к истории и эго-истории с начала 2000-х годов. Для любопытных есть авторский сайт, где можно познакомиться с жизнью и судьбой матери Марии. На нем собраны разные авторы и издания на иностранных языках https://mere-marie.com/. Мне кажется, что в обоих книгах есть еще одна героиня, которая предстает фоном, но становится сутью. Это Россия?

К. К.: Именно так, ведь…

Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать —
В Россию можно только верить.

Эти строки, написанные Фёдором Тютчевым в 1866 году, на полтора века послужили оправданием самых отвратительных дел.

Слова обращены не только к русским, но и к Западу. Это такой кляп для всех, кто видит в глазу не только соринку, но и бревно, а ему в ответ: «молчи, у нас особенная стать!» А как же кровь, ГУЛАГ, войны, развязанные Россией: «заткнись, в Россию можно только верить!» Очарование злом, известный феномен. Зло гипнотизирует.

На посту дипломата, — Тютчев разделял взгляды и исполнял волю своего покровителя, генерала Бенкендорфа, шефа жандармов. Поэту-чиновнику было поручено создавать позитивный образ России, стабильной консервативной империи в противовес либерально-революционного Запада. Мысли о России, как о «святом ковчеге» и ее мессианской роли, — унаследовал и обер-прокурор Священного синода Константин Победоносцев. С ним дружила семья Пиленко, Лиза, — (будущая мать Мария), — вела с ним переписку, часто навещала его, о чем написала воспоминания «Друг моего детства». Они разошлись во взглядах, либеральные идеи, стали для Лизы ближе. Революция 1905 года надолго определила ее путь. Активный член эсеровской партии, она ненавидела Ленина и большевиков, (есть мнение, что в составе группы она готовила покушение на Троцкого), но ее сердце и душа навсегда были прикованы к многострадальной России.

А. М.: Вы приводите слова матери Марии о ее мечте вернуться в Россию. Представим, что она выжила в лагере Равенсбрюк, получила бы «краснокожую паспортину», — и, как ваш свёкор Игорь Кривошеин после Дахау и Бухенвальда, вернулась в СССР… прямиком в ГУЛАГ. Судьба вашей героини, вашей семьи, и семьи вашего мужа Никиты Кривошеина, не соприкасаются ли они здесь?

К. К.: Да, конечно, очарование злом, это слепота. А сталинская Россия представляла собой именно такой архипелаг. Иначе как объяснить ее слова в лагере Равенсбрюк, накануне гибели, которые она непрестанно повторяла, что после окончания войны: «При первой возможности поеду в Россию, куда-нибудь на Волгу или в Сибирь. В Москве мне нужно пробыть только один день, пойти на кладбище, на могилу дочери Гаяны. А потом где-нибудь в Сибири буду странствовать, миссионерствовать среди простых русских людей». И это говорила она: чудом спасенная от казни в советской России, потерявшая дочь в Москве, знающая о подчинении всей церковной структуры советской власти… Странствие ее по дорогам Сибири не продлилось бы и трех часов. Что же тут перевешивает: любовь земная или небесная? Или это неискоренимая восторженность, генетически заложенная в детстве; гуманистическая прививка XIX века веры в справедливость, совесть, раскаяние и вечный поиск идеального героя?

На расстрелы большевики вели «своих» и те, умирая кричали «Да здравствует товарищ Сталин!» А вернувшиеся в 1947 году на родину «по зову сердца», но с новым названием СССР, русские эмигранты не успели обнять березки, как их отмерили тютчевским аршином: кого арестовали, кого расстреляли, сослали, завербовали. До сих пор этот возвращенческий феномен русских людей не изучен и достоин психоанализа. Бенкендорф, Победоносцев…Путинская Россия продолжает традицию позитивного имиджа страны, которая как Молох пожирает своих детей.

А. М.: Существует ли на самом деле эта Россия, которую любят русские? Как не вспомнить слова Александра Галича, покоящегося на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем: «Да была ль она, братие, эта Русь на Руси?» Или «всё это наврано, лишь бы в рифму да в лад?!»

К. К.: Ох, уж эта любовь. В самые острые моменты, в России и в СССР вспоминали о патриотизме. Взять хотя бы сталинское «братья и сестры», а сегодня «богоданный президент» молится в церкви, где наивысшим патриотизмом считается молится не за мир, а за войну. Кстати, сейчас во Франции ультра правая партия Ле Пен, через два предложения как мантру повторяет — « мы патриоты». Мать Мария в своих разговорах несколько раз говорила, что не любит слово «патриот», потому что под него можно подверстать что угодно. Мне кажется, что, будучи еще Лизой Пиленко, в первом браке Кузьминой-Караваевой — она всю жизнь находилась в поиске своего «я». Следовательно, и ее сентиментальные неудачи в этих поисках сыграли не последнюю роль. Главной любовью ее жизни стал Александр Блок. Это был удар грома и свет молнии, как говорят французы « coup de foudre », которые ее поразили на всю жизнь; она реально встретила героя своих романов, которыми зачитывалась. На Блока молилась вся художественная интеллигенция Серебряного века. Он был ходячей мессией. Юношеская мечта о сцене и все последующие романы с актрисами, «сыграли свою роль»; он умело носил маску небожителя. Его обожали, завидовали, боялись. Этот образ он мастерски сдабривал театральным талантом. Увы, взаимной любви с молоденькой Лизой Пиленко, — не получилось. Но он посвятил Лизе ставшее знаменитым стихотворение, присланное ей в ярко синем конверте:

Когда вы стоите на моём пути,
Такая живая, такая красивая,
Но такая измученная…

А она в 1936 году в Париже к 15-й годовщине со дня смерти поэта, написала очерк «Встречи с Блоком».

А. М.: Не побоюсь утверждать, что обе ваши книги не просто о любви, они о браке, о союзе. Завет с Богом всегда воспринимался как брачный союз. Елизавета Скобцова приняла иночество, став «невестой Христовой». Никите повезло с женой, как и вам с Никитой. А Христос и Его Церковь, заключив союз с матерью Марией «оженились с красивой, умной, доброй и богатой». Ведь так? И название вашей книги — не перевернутая ли это отсылка к русской мудрости «Не родись ни умен, ни красив, а родись счастлив»?

К. К.: Мать Мария в момент заключения союза с Христом, была бедна как церковная мышь. И еще: как мне кажется, встреча с Блоком, повлияла на всю ее жизнь. Она стала раненой птицей, все последующие браки и увлечения приводили к разрывам. Единственную взаимную любовь она обрела с Богом. Эта любовь была неземной, а небесной. Став монахиней, она нашла наконец свое «я». Неудачи личной жизни, смерть троих детей, эмигрантская нищета — могли ожесточить. Но, о, чудо! Господь, дал ей силы и призвал ее обогреть и накормить обездоленных, лишенных любви земной.

Кстати, если вы уже помянули наш брак с Никитой (о чем идет рассказ в моей второй книге с шутливым названием «Женись на красивой, умной, доброй и богатой»), то все пожелания вроде сошлись, кроме богатства. Я приехала с двумя чемоданами. А, главная ценность и богатство, мой сын Иван, остался заложником в Ленинграде.

Действительно, мои последние книги как бы диаметрально разные, объединены «путёвкой в жизнь», заложенной в тютчевских словах. И, как вы правильно заметили, «любовью русских к России».

А. М.: Так кто же главный герой вашей последней книги: вы, Никита, ваш отец, время, касания? Вы много рассказываете о короткой оттепели конца 1950-х — начала 1960-х годов в СССР и о сохраненной русской культуры в эмиграции, в Женеве и Париже… В вашем повествовании вы говорите, что, оказавшись на Западе, он вас не оттолкнул. Вероятно, это в результате вашего хождения в Эрмитаж на третий этаж к импрессионистам? Это они вам заложили «мину» замедленного действия, которая «взорвалась» принятием Запада, а не его отторжением. Поэтому, как вы пишете, «я с увлечением открывала для себя не только музеи и галереи, но и русскую диаспору». К диаспоре принадлежала мать Мария.

К. К.: В воспоминаниях «Женись на красивой…» я пишу о судьбе своего отца: он пропал «как зверь в загоне, где-то люди, воля, свет, а за мною шум погони, мне наружу ходя нет». Эти строки Бориса Пастернака точно отражают ситуацию, в которой оказался мой отец. Он первый персонаж моего текста. Война, 1941 год, он арестован, заперт в подвале одной из самых страшных тюрем, его таскают на ночные допросы, угрожают расстрелом: «Ты немецкий шпион, знаешь язык врага…но мы тебя прощаем; по молодости оступился. Знай, за нами будущее великой России. Если ты патриот, вот подпиши…». Он наверняка плакал. Нет, он никого не предал! Он предал только самого себя…Всю оставшуюся жизнь он их ненавидел. Говорил на немецком, читал по-французски, воспитал дочь в любви к Западу. Отказался от соцреализма, в тайне от художественной братии писал абстракции, деньги зарабатывал русским фольклором. Раздвоенность — печальная участь советской интеллигенции, порожденная режимом, а может это особая русская судьба, о которой так точно сказал Александр Пушкин: «Черт догадал меня родиться в России с душой и с талантом!». Кстати, шпионил и доносил на него Бенкендорф, а Пушкин относился к этому снисходительно и отшучивался. Я не осуждаю отца, я его люблю земной любовью и молюсь за его спасение на небесах.

Второй герой книги — это Никита Кривошеин. Не буду пересказывать его биографию, всё написано и даже есть франко-русский фильм «Восток-Запад» и фильм режиссёра Андрея Сергеевича Смирнова «Француз». В книге моей рассказано об отчаянии и душевном одиночестве, когда все не в радость и дым отечества не сладок и не приятен. Как жить, рецепта не было. Уезжать в эмиграцию я не думала. Хотела уехать в деревню, что не очень оригинально. Многие спасались так от системы и от толпы патриотов. В 1970-е годы мы жили в беспросветно страшную эпоху и никогда не думали, что закончится холодная война. Но судьба сыграла со мной в «русскую рулетку», и я оказалась в Женеве. Тут то и произошла моя встреча с самым близким во всём человеком, о котором я не подозревала. Это было счастьем и огромным испытанием. Чтобы не повторяться, сошлюсь на мой взгляд на блестящую рецензию на мою книгу Анны Сотниковой «Перечеркнутый сценарий зла». Она подробно анализирует не только персонажи, но и психологическую атмосферу всей ситуации.

Наверное, наша встреча и родственность душ, а потом и брак были написаны гусиным пером в небесной канцелярии. Шариковой ручкой они тогда не пользовались, потому как однажды выяснилось, что мой дед, знаменитый оперный певец Иван Ершов, в 1913 году ухаживал за тетушкой Никиты. А мама Никиты, в своих воспоминаниях «Четыре трети нашей жизни» этот период описывает. Сохранились фотографии! Мы не подозревали, что мы станем шахматными фигурами в опасной игре КГБ, который уже считал себя победителем. Все как в сказке, с хорошим концом, мы прошли испытания, нам вернули сына, мы вместе.

А. М.: Мы обсуждали слепую и зрячую любовь, в том числе и к родине, которые не всегда приводят к счастливой жизни. А слепота надежды, она существует?

К. К.: Тютчевская слепая вера в Россию, меня всегда удивляла. Нина Алексеевна Кривошеина говорила, что самая ценная способность человека — это меняться. Свойство анализировать свои заблуждения, ошибки… Хотя Анна Андреевна Ахматова говорила, что никого еще опыт не спасал от беды. Они обе были правы. Нельзя быть партийным сектантом. Творчество есть постоянное движение. Бог сотворил нас и все вокруг, для непрерывного коловращения в природе, а не для самотюрьмы. Но треклятые русские «авось», слепая вера и надежда «а вдруг и наконец-то свет с Востока засияет?», многих русских ввергало в ошибки. Эмигранты сидели на чемоданах вплоть до начала войны 1940г. Владимир Набоков, — этому не поддался:

Каким бы полотном батальным ни являлась
советская сусальнейшая Русь,
какой бы жалостью душа ни наполнялась,
не поклонюсь, не примирюсь
со всею мерзостью, жестокостью и скукой
немого рабства — нет, о, нет,
еще я духом жив, еще не сыт разлукой,
увольте, я еще поэт.

После моей окончательной эмиграции Россия долго навещала меня в ночных кошмарах и нескольких тяжелых депрессиях. Но вот явился соблазн. Опять надежда. Она посетила не только нас с Никитой, но и глав западных государств. Развал СССР, — заманивал заглянуть в зазеркалье. С 1991 года мы стали приезжать в Москву и Ленинград. Радовало возрождение свободы слова, радовали надежды на перемены в РПЦ. Приятное общение с друзьями, которые нас убеждали «еще пять лет, и у нас будет как в Париже», удивляли несуразностью. Но начиная с 2000 года пелена стала спадать. И сегодня мы увидели страшный лик истины: в Россию можно только верить, но не доверять.