МОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ. КСЕНИЯ КРИВОШЕИНА

ПЕРЕЧЕРКНУТЫЙ СЦЕНАРИЙ ЗЛА

В интервью радио «Свобода», которое предпослано книге Ксении Кривошеиной «Женись на красивой… умной, доброй и богатой» (Лейпциг: ISIA Media Verlag. 2026), журналистка Татьяна Вольтская характеризует эту книгу как «целую одиссею» - историю отъезда автора во Францию к герою книги, переводчику Никите Кривошеину. Автор же возражает: «Никита Кривошеин — герой второй части повествования. Вообще-то основной герой — это мой отец. В книге подробно описано, как мы встретились с Никитой, и эта встреча все изменила. Это книга о любви, о судьбе, о непредсказуемости жизни, об отчаянии, о КГБ, который в СССР стал вездесущим и который ломал людей и продолжает это делать сегодня. Но я рассказываю и о том, что сценарий задуманного зла не всегда получается реализовать в жизни. Это не придуманная история, это автобиографическое повествование, здесь все — правда». 

Стоит заметить: о правде советской жизни пишет женщина, о которой в глухие советские годы, когда она приехала познакомиться со своей престарелой родственницей в Швейцарию, одна из появившихся у нее там знакомых сказала: «Я в жизни еще не встречала столь несоветского человека». Книга Ксении Кривошеиной это подтверждает: в ней чувствуется экстравагантность авторского мышления. Возможно, впрочем, это очевидное качество правильнее назвать врожденной свободой…

Как бы там ни было, его наличие удивительно, потому что вся жизнь Ксении в СССР способствовала скорее полному ее подчинению самым жестким правилам этой страны. Но этого не произошло - не только потому, что в Ленинграде она «выросла в семье, где царила музыка, опера, драматический театр и живопись», но и вследствие неординарности ее родителей. 

«Мама моя — красавица, драматическая актриса и талантливый стилист одежды. Родившись на Камчатке в семье матери-нанайки и отца-украинца, она унаследовала от своих предков природный талант к рукоделию, вышивке и шитью одежды; прекрасно готовила, любила людей и животных. Все в ее семье были охотники и золотоискатели. От предков к ней перешло наитие, своего рода шестое чувство. В своих рассказах она часто возвращалась на Камчатку. Странными для меня, девочки, были ее рассказы о боге Медведе, о том, как весна приходила за одну ночь и все покрывалось цветами и медовыми запахами, и так же враз наступала полярная ночь; как можно было ведром черпать в нерест семгу; как к горячим камчатским источникам приходили лечиться не только люди, но и животные. В ее нанайской семье все были охотники, но почем зря зверя не убивали, а ее бабушка могла попасть белке в глаз. Странности первобытного человека, некая фатальность в характере мамы сохранились до самой смерти».

Совсем иного рода была неординарность отца, столь же очевидная, но едва не сыгравшая фатальную роль в жизни его дочери. О своем отце, художнике Игоре Ершове, Ксения Кривошеина пишет так подробно, что не вызывает сомнений: именно он с его судьбой, драматической и зловещей, - главный герой ее книги. 

«Папина судьба была похожа на палиндром: творчество — жизнь — любовные треугольники; трагическое, переходящее в смешное, черно-белое в цветное, отвергнутый соцреализм, сменившийся абстракцией, поиски нового взгляда на икону, связующей нитью на протяжении всех этих этапов оставалась работа со сказкой. Можно сказать, что отец был тем, что называется по-английски self-made man — человек, сделавший себя сам».

Но определило его жизнь все-таки не то, что он был «слишком многоталантливый человек», и даже не та самая свободная экстравагантность, которую позволяет почувствовать в его дочери написанная ею книга. Определяющим в жизни Игоря Ершова оказалось то, что он был агентом КГБ в среде художников и иностранцев, причем, как можно понять из воспоминаний Ксении Кривошеиной, агентом не мелкого пошиба. 

Читать о нем нелегко, потому что эта «работа» со всей очевидностью повлияла на его психику. До своих семнадцати лет дочь, которой он признался в том, чем занимается («Ксюша, я не могу их одолеть, я не могу их обмануть! А куда мне бежать?! Они здесь повсюду, это не страна, а большой лагерь!»), и пообещал ни за что не отдать ее «им», спасти от «них», уже проявляющих к ней интерес, - сочувствовала отцу. Но чем взрослее она становилась, тем более страшной делалась его  фигура в ее жизни.  

«Позже я стала замечать, как отца затягивает, засасывает нечто дьявольское. Был тут и самообман, и даже некое удовольствие от игры, что-то вроде иллюзии своего могущества, что он может кого-то «прикрыть и спасти от них». Но годы шли, и отец менялся. Если раньше все в нем восставало против НИХ, то теперь сопротивление ослабело, он больше их не боялся, он был с ними рядом. Настал момент, когда я услышала (и ушам своим не поверила), что ОНИ стали другими: умными, образованными, способными многое понять. Наши разговоры перестали быть откровенными, часто принимали тяжелый оборот, и отец относился ко мне все с большей настороженностью, он побаивался моей прямоты». 

В 1964 году Ксения поступила в Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии (ЛГИТМиК) на декоративно-постановочное отделение, которым руководил тогда Николай Павлович Акимов. «Оттепель» рождала иллюзии, особенно у людей молодых и творческих. 

«К нам как бы заново вернулись Наталия Гончарова, Михаил Ларионов, Бурлюк, Родченко… Натан Альтман смог выставить свои работы в ЛОСХе — это было событием! А у букинистов можно было купить иллюстрированные альбомы Сальвадора Дали, Пикассо, Магритта. Цена огромная, но в то время люди не жалели на это денег».

Вероятно, в то время отец находился в слепом пятне жизни дочери, тем более что он ушел из семьи. Но вместе с окончанием «оттепели» и погружением страны в глухой застой «отец стал источать нечто, что инстинктивно отталкивало от него близких друзей. Он жил одиноко и обособленно в Парголово, многим это казалось странным и вызывало массу таинственных пересудов, проще сказать, сплетен. Он был явно увлечен своей ролью в столь грозном органе, каким являлся КГБ, и могу допустить, что работал с энтузиазмом. <…> Так почему же, вопреки происхождению, семье, культуре, воспитанию и чувству «своего», отца затянуло в это страшное, с которым не каждому по плечу бороться? И все его разговоры о том, что через пару лет грядет новая Россия, и те, кто придут на смену, будут иначе руководить страной, мне казались полным бредом. Вроде вечных рассказов об инопланетянах, которые из космоса за нами наблюдают и не дадут нам погибнуть, потому что только они знают, какие мы, русские, хорошие. Казалось, что отец находится в состоянии путника в пустыне, попавшего в зыбучий песок, который его все глубже и глубже затягивал. А до руки спасающей он уже не дотягивался. Степени его ангажированности во всей этой страшной «системе» я тогда не знала, а узнала все гораздо позже, уже в Париже. Ко всей бредятине, которую он иногда нес, я относилась со смесью страха и стыда за него».

Отторжение друзей было связано точно не с деревенской жизнью отца - она-то как раз была естественна для многих людей его круга. Как подмечает Ксения Кривошеина, «невозможность реализовать себя в стройке века привела к странному явлению — советский человек потянулся из города в деревню. Совинтеллигенция находила цель в жизни, скупая по дешевке дома в деревнях, восстанавливая их, парясь, «как мужики», в бане, копая огороды, доя коров, разводя кроликов, «закручивая банки» на зиму, соля и маринуя все, что попадется под руку, храня выкопанную картошку на своих городских балконах».

Ее воспоминания вообще могут послужить современным молодым людям если не учебником, то своего рода пособием по истории СССР - в силу наблюдательности автора и ясности выводов, которые она делает. 

«Поколению, родившемуся после конца СССР, трудно себе вообразить ту степень зависимости их родителей (не говоря о бабушках и дедушках) от парткомов, профкомов, ЖЭКов (прописка!), окружающих стукачей и просто завистников. Страх, десятилетиями впитывавшийся с молоком матери, сейчас дает свои плоды, русский человек с трудом приучается мыслить самостоятельно, а порой и не хочет думать, ведь за него в течение 70 лет думали другие, которые постоянно обманывали его, объясняя, что страна, в которой он живет, самая сильная, самая гуманная и самая свободная. СССР развалился как карточный домик буквально за несколько недель. Увы, прошло двадцать лет очередной оттепели, и эксперимент над «русской душой» продолжил Путин».

И вот такая женщина, какой была Ксения к 1970-м годам, отправляется после множества головокружительных перипетий в Швейцарию, чтобы познакомиться со своей престарелой родственницей. И встречает там любовь, поразившую ее с первого взгляда, как молния. Никита Кривошеин, внук министра царского правительства, сын героя французского Сопротивления, родился и провел детство во Франции, после войны был выслан вместе с родителями в СССР, где стал узником ГУЛАГа, и вернулся на родину уже в зрелые годы. (Обо всем этом он написал в автобиографической книге «Подвиг переводчика. Воспоминания»). 

«Наверное, с моей стороны это была молния, а со стороны Никиты — гром», - вспоминает Ксения об их первой встрече.

Однако все, что происходило после этого, было не молнией, а длинной цепочкой тяжелых переживаний и событий. 

То есть сначала-то были только вдохновляющие впечатления. 

«Мелькавший за окном мир был мне незнаком — эта первая встреча с любовно ухоженной землей тоже осела в моем сознании навсегда. Чувство гнета постепенно оставляло меня, тяжесть и напряжение последних лет отдалялись с каждым километром, они будто пресеклись границей, мой прежний мир был позади…».

Посреди этой прекрасной жизни разворачивалась любовь. Но прежний мир отнюдь не был позади: в СССР остался маленький сын Ксении от распавшегося прежнего брака, осталась больная мама… Не вернуться туда она не могла точно так же, как Никита Кривошеин не мог туда вернуться. 

«Я шла, глотая слезы, по платформе Белорусского вокзала, вовлекаясь постепенно в суету московской толпы. Вот мы на площади перед вокзалом, и меня поражает обшарпанность города, серая масса людей, закрытость и неулыбчивость лиц, неопрятные машины и нечто угрожающе безысходное в самой атмосфере столицы. Этот город шуток не любит. Как быстро человек привыкает к хорошему!».

В стране «утопической бессобытийности и обмана» Ксению встретил отец. 

«Отец был талантливым художником, человеком мыслящим, читал Гёте и Байрона в оригинале, был большим поклонником Запада, но с навязчивыми идеями поисков «русского бога» и особого предназначения России. Он все больше замыкался в себе, почти не покидал Парголово, вокруг него образовалась пустота. Старые друзья его избегали, новых я не встречала. <…> Идеи, бродившие в его голове, выливались в бурные и не всегда последовательные размышления вслух. Он любил со мной спорить, и я, в наши редкие встречи, стала, пожалуй, его единственным слушателем и собеседником. Из его рассуждений выходило, что ярлыки вроде «империи зла» и «колонии-сателлиты» приклеены нам злонамеренно. Никаких оснований на это у Запада нет. Сбежать «за бугор» в трудные времена всегда удобно. А американская и европейская пропаганда с антисоветизма легко переключится на русофобию. Эти рассуждения он излагал мне во времена, когда до падения Советов оставалось еще десять лет. «Ты заметила, что стреляющий по всаднику стреляет также и по лошади? Этот «тонкий» момент выводит из круга моих симпатий большое число стреляющих. Все эти изменники, особенно разведчики-перебежчики, оправдываются тем, что якобы боролись против КГБ. Отлично. А кому они присягали?! И кому они приносят вред? Конечно, не КГБ… Нет, они приносят вред прежде всего русскому народу. А мы, русские люди, должны иметь свое государство и строить его сами, не привлекая для этого врагов. Ведь привлечение печенегов к династическим разборкам и в десятом веке было предательством. Я хочу быть патриотом своей страны, будущей России, но мне мешают. Нам мешают! У Киплинга есть хорошее стихотворение, которое имеет прямое отношение к вопросу о патриотизме и государстве. Никак не найду его, чтобы прочитать тебе, Ксюша… Оно написано от лица гребца, прикованного к галере, который гордится своим изнурительным трудом. Вот и я горжусь своей Россией будущего и прошедшего. Мы все в одной лодке, но есть люди, которые от страха кидаются за борт… Надеюсь, что ты никогда не решишься на столь самоубийственный поступок! Все испытания, выпавшие на долю русских, праведные испытания!».

Трудно было не сойти с ума, слушая все это и понимая невозможность воссоединения с любимым человеком. Рассказ о том, как это все-таки произошло, как раз и составляет «одиссею» Ксении Кривошеиной. Как удалось уговорить отца внушить его работодателям, что после замужества она якобы вернется на родину, как - уже самой - удалось внушить этим людям, что она не будет на них работать, что пришлось преодолеть прежде чем они разрешили выехать к ней во Францию сыну и маме, которые были оставлены в СССР в качестве заложников ее возвращения… По сравнению со всем этим то, что сегодня многими эмигрантами из России воспринимается как непосильное испытание, страшило Ксению Кривошеину гораздо меньше. 

«То, что я решила уехать насовсем, вжить себя в культурную и художественную жизнь Парижа, во многом определило мой профессиональный путь. Многонедельные походы по издательствам, миллионы встреч, озеро слез, пролитых из-за неудач, запомнились на всю жизнь. Из нашей советской бессобытийности, тягучести времени я попала в инопланетный мир, полный разнообразия и пульсации. Мне хотелось испытать свои силы в этих новых обстоятельствах, удача улыбнулась мне, но далеко не сразу. В конце концов я стала выставляться в галереях Лозанны, Парижа, Страсбурга и Токио, участвовать в художественных салонах, мои вещи появились в каталогах, однако этому предшествовал титанический труд по «пересадке», упорная учеба. Даже язык я начала изучать с буквы «А», погрузившись в ежедневные многочасовые уроки французской школы Berlitz».

Все, что дается только усилием, - преодолимо. Об этом книга Ксении Кривошеиной свидетельствует так же непреложно, как и о том, что молниеносный удар любви совсем не обязательно уходит в землю без следа. И о том, что злу при всей его изощренности не всегда удается реализовать задуманный им сценарий.