Расшифровки

Этот роман, первое из «Приключений Эраста Фандорина», сложился из четырех компонентов. Нет, вернее сказать, имеет четырех прародителей: двух дедушек и двух бабушек.

Начну с дедушек.

Первый – Федор Михайлович Достоевский.

В 1997 году, когда писался роман, я параллельно собирал материал для нехудожественной книги «Писатель и самоубийство», исследовавшей феномен суицида, одну из самых сложных и важных тем человековедения. Ведь главный вопрос философии – «быть или не быть», то есть «жить или не жить». Стоит ли жизнь со всеми ее проблемами и неприятностями того, чтобы досмотреть это кино до конца, даже если оно страшное, трагическое или скучное? (До простой мысли, что это кино тебе не показывают, а снимаешь его ты сам, в качестве режиссера, исполнителя главной роли и соавтора сценария, что это от тебя самого зависит, каким оно в результате получится, я дойду еще очень нескоро и, разумеется, напишу на эту тему кучу романов).

Настольная книга всякого доморощенного суицидолога – «Дневник писателя» за 1876 год. Достоевский опубликовал несколько эмоциональных статей по поводу эпидемии само­убийств, разразившейся в семидесятые годы среди российской образованной молодежи и очень встревожившей писателя. «Милые, добрые, честные (все это есть у вас!), куда же это вы уходите, отчего вам так мила стала эта темная, глухая могила? Смотрите, на небе яркое весеннее солнце, распустились деревья, а вы устали не живши!», – с горестным недоумением восклицает Федор Михайлович, и эту лейтмотивную цитату я вставил прямо в текст первой главы романа. 

Другой хроникер эпохи, замечательно умный Александр Никитенко, своего рода барометр тогдашней культурно-просветительской жизни, пишет в дневнике 5 ноября 1875 года: «Самое скверное из современных нравов, при полном отсутствии веры во что-нибудь высшее и нравственное – своего рода презрение к жизни. Не понравилось то или другое, или слишком что-нибудь понравилось, да не дается в руки – трах! – застрелился, повесился или утопился».

В исторической перспективе причина тогдашней «моды на суицид» совершенно понятна.

Люди начинают задаваться сакраментальным гамлетовским вопросом, когда ментальный уровень общества усложняется, когда мысль – у тех, кто имеет доступ к образованию и личностному развитию – освобождается от постромков и начинает делать самостоятельные шаги. Уязвимее всего оказываются совсем молодые люди, которым свойственно подвергать ревизии и критике все установленные каноны. Юноши и девушки, согласно социологии, вообще являют собой «группу повышенного суицидального риска».

В Европе такое произошло на сто лет раньше, в Век Просвещения, когда роман Гёте «Страдания молодого Вертера» подсказал страдающим от неразделенной любви, от комплексов, от депрессии молодым людям простой выход из любой непростой ситуации.

Потом, очень скоро, обнаружится и другой, более инте­ресный путь – революция, и многие несостоявшиеся Вертеры устремятся в том направлении. 

Примерно то же происходило и в пореформенной России времен Александра Освободителя. Отмена крепостничества 
и тотальной цензуры, гласность, ослабление жесткой сословной иерархии вызвали у общества коллективное головокружение. Недовольство жизнью – обычное юношеское настроение – одних побудило вступить в борьбу с самодержавием, других, не имевших «веры во что-нибудь высшее и нравственное», то есть не обладавших социальным темпераментом, заставило заглянуть в черное дуло пистолета и задуматься, не уйти ли «черным ходом», ведь «жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, такая пустая и глупая шутка».

И вот как-то ранней весной штудирую я комментарии к «Дневнику писателя», а там сказано, что на Ф.М. большое впечатление произвела прочитанная в газете заметка о застрелившемся в Александровском саду московском студенте – среди гуляющей публики. По причине, оставшейся неизвестной.

И – бац! (или, как пишет Никитенко, трах!) – я вдруг явст­венно увидел начало романа: «...в Александровском саду, на глазах у многочисленных свидетелей, случилось безобразное, ни в какие рамки не укладывающееся происшествие». Сейчас застрелится студент. А почему – это мне и предстоит выяснить.

Второй дедушка «Азазеля» – немец: Фридрих Дистервег (1790–1866), теоретик и практик педагогики. 

Я заинтересовался Дистервегом и вообще педагогикой по следующей причине.

К сорокалетнему возрасту (а мне в начале 1997 года, когда я решил написать роман, было именно столько) я перестал верить в то, чему меня учили светочи российского вольнолюбия, от декабристов до Сахарова: что все проблемы решатся «при должном направленьи, когда себе Россия обретет свободу и достойное правленье». На шестом году демократии, вроде бы при «должном направленьи», при свободе, при ельцинском «правленьи», в защиту которого я ходил на бесчисленные демонстрации и ночевал около Белого Дома, со страной явно происходила какая-то бяка, с каждым годом только усугуб­лявшаяся. У меня закрадывалось подозрение, что всё это добром не кончится.

Значит, дело не в свободе и не в достойном правленьи, а в чем-то другом?

Я уже тогда начинал рыться в истории, искать ответы на нерешенные российские вопросы (потом это превратится 
в многотомную «Историю российского государства»). А там, где в отечественных анналах ответа не было, заглядывал в опыт других стран.

И открыл для себя Прусскую Педагогическую Революцию.

О ней рассказывает герой моего романа «Трезориум». Приведу этот фрагмент.

«Король Фридрих-Вильгельм III затеял реформу не от хорошей жизни. После поражения в войне с Наполеоном его страна потеряла самые богатые свои владения, осталась с разоренной казной и подорванной экономикой. Единственным достоянием разгромленного государства остались его жители. Кроме как на них надеяться было не на что: или выплывут сами и вытащат страну, или всё погибнет.

Государство, во-первых, перестало мешать людям распоря­жаться своей судьбой – в 1807 году крестьяне получили свободу. А во-вторых, стало учить граждан «плавать» – учредило систему образования, вдохновленную самыми светлыми умами тогдаш­ней Европы: Гумбольдтом, Песталоцци, Фихте. Учительские семинарии готовили преподавателей нового склада, которые прежде всего обучали бы детей думать и делать правильный вы­бор во всякой ситуации. Эта способность – действительно глав­ная для всякой личности – ценилась в новосозданных «народных школах» выше утилитарных навыков. Целью воспитания было превращение Пруссии из страны крепостных крестьян и измор­дованных рекрутов в страну свободных, образованных людей, жизненный успех которых будет зависеть не от социального происхождения, а от личных качеств. 

Продолжение будет завтра...

А если ждать продолжения до завтра вам не хочется, полную версию книги вы можете купить прямо здесь: 
Борис Акунин. «Расшифровки»