Покаянные дни

Дорогие читатели,

Мы продолжаем публиковать роман Олега Радзинского «Покаянные дни». 

Каждый фрагмент будет висеть у нас в Журнале только один день. Если вы не хотите пропустить очередной фрагмент книги, поставьте себе напоминалку в календарь и сделайте закладку на Главную страницу нашего сайта, или подпишитесь на наш Телеграм-канал, чтобы не потерялось.

А ещё в Читальный зал можно зайти в наших приложениях BAbook для iOS и Android.

Редакция Книжного клуба Бабук

Две сестры
Продолжение

В дни, когда у него нет утренних классов, Костя встает поздно. К одиннадцати. А то и позже. Долго сидит на кухне — на Глашином диване. Просто сидит — не ест, не пьет. Привыкает к новому дню. Смотрит на мир, словно там что-то изменилось за прошедшую ночь.

Я стою у когда-то ярко-белого высокого кухонного шкафа с кружкой остывшего кофе и гляжу на мужа. Думаю, как его люблю. Другие не в счет. Он мой. Мой. Только мой. А вот я не его, а сама своя. Раньше я думала, что принадлежу Марку. И никогда не смогу быть больше ничьей. Не потому, что не хочу: не могу. Оказалось, что Марку я не нужна.

Хорошо, должно быть, быть чьей-то. Знать, кому принадлежишь. В ком растворилась. Я бы хотела. Пыталась, не раз. Не дано: остаюсь отдельной собой.

Папа никогда не был только моим: он принадлежал самому себе и кино. Папа принадлежал Роману Кирилловичу Найденову — авангардному советскому режиссеру, ставшему ретроградным российским феллинистом. При советской власти (не помню, была маленькой, когда та рассыпалась) папа снимал «новаторское кино» — как бы в преддверии новой жизни, которую все тогда ожидали. Новая жизнь пришла, и папа в ней потерялся: жизнь — в первый раз на его памяти — была новее искусства. Он так не привык. Их тогда много таких потерялось, старавшихся удивлять, эпатировать, быть впереди жизни. Потому что жизнь стояла на месте, и все ждали — когда же? Когда? А потом жизнь полетела, сорвавшись, русская тройка — без ямщика, без дорог, да и без лошадей, полетела, сама не зная куда, непонятно кем ведомая, у кого поводья, и удержаться в ней, не слетев на жесткое полотно дороги, мало кому удалось. Большинство слетели и остались в придорожье. Как папа.

Марк как-то мне объяснил, что случилось с творческой интеллигенцией в новой России после перестройки: раньше она обслуживала власть и публику, поставляя версии прошлого, описание настоящего и обещание будущего. Настоящее вдруг — неожиданно для всех — сломалось, прошлое оказалось не таким, как рассказывали, а будущее менялось каждый день. Будущее теперь нужно было строить самому: оно не грозило больше наступить согласно обещаниям, а просто грозило. И все — и власть, и публика — перестали интересоваться чужими описаниями реальности, потому что настоящее было зыбко и менялось каждый день, становясь новым прошлым. Все жили в пока ненаступившем будущем. И не верили больше тем, кто когда-то поставлял его версии.

Так, сказал Марк, закончился двухсотлетний пакт российской власти с творческой интеллигенцией, ее обслуживавшей: творческая интеллигенция перестала быть полезной. Вариантность будущего, как выяснилось, превосходила любые ожидания, и ничего полезного интеллигенция не могла предложить. Изыски никого больше не интересовали: наступила пора утилитарности, полезности. А такие, как мой папа, оказались бесполезны. Конец фильма.

Мне только исполнилось семнадцать, когда Марк мне это разъяснил, и на меня это произвело впечатление, как и все, что он говорил. Все, что он делал. Особенно все, что он делал со мной.

Продолжение будет завтра...

А если ждать продолжения до завтра вам не хочется, полную версию книги вы можете купить прямо здесь: 
Олег Радзинский. «Покаянные дни»