Олег Радзинский. Покаянные дни

Мы начинаем публиковать книгу Олега Радзинского «Покаянные дни». Роман стал одним из победителей второго сезона независимой литературной премии «Дар» в мае 2026 года.

Каждый фрагмент будет висеть у нас в Журнале только один день. Если вы не хотите пропустить очередной фрагмент книги, поставьте себе напоминалку в календарь и сделайте закладку на Главную страницу нашего сайта, или подпишитесь на наш Телеграм-канал, чтобы не потерялось.

А ещё в Читальный зал можно зайти в наших приложениях BAbook для iOS и Android.

Редакция Книжного клуба Бабук

Война началась в телевизоре. Но там не осталась.

Московская сага во время путинской войны в Украине. Семья Найденовых жила свою жизнь, а за окнами их квартиры шла иная жизнь, которой управляли иные люди. Найденовы думали, что так и будет – две параллельные, непересекающиеся жизни в одной стране. Или две страны – их личная и остальная Россия. Началась война и все поменялось. И теперь то ли бежать, то ли бороться. То ли пытаться склеить обратно, что разбила война.

Война началась в телевизоре. А потом танки скатились с голубого экрана и въехали в наши квартиры. Вместе с войной.

Олег Радзинский

День конченый — не повторится.
День кончился. Что было в нем?
Не знаю, пролетел, как птица.
Он был обыкновенным днем.
А все-таки не повторится.

Зинаида Гиппиус

Автор благодарит Бориса Гребенщикова за идею названия.

Две сестры

Далецкая появилась летом. За полгода до начала войны. Словно чувствовала: пора. Ее время.

Далецкая позвонила снизу. Вернее, позвонила консьержка Тося: «К вам пришли». Кто мог прийти в восемь утра к нам, в семью, где не вставали раньше десяти? Только мама бродила по квартире, забыв, зачем вышла и куда идет. Часто утром я заставала маму в передней: она стояла, прислонившись к стене, всегда в одном и том же месте, рядом с похожей на высокий темный куст вешалкой, и ждала, пока ее найдут и отведут обратно в спальню или посадят на диван в большой комнате. Я брала ее за руку, и, послушная чужой воле, мама шла за мной — молчаливая, отдельная, давно живущая в своей реальности-нереальности, словно дерево, что растет у тебя в саду, но ты о нем ничего не знаешь: оно само по себе. Мама жила сама по себе, а мы жили сами по себе. Мы вообще жили сами по себе — отдельно от всего нас окружающего. Так жили бы и дальше, если б не война.

— К вам пришли, — сказала консьержка Тося. И точно: к нам пришли.

Накануне ночью мы с Костей ссорились. Несерьезно, как часто ссорились в последние годы. Ссора как ритуал. Пора серьезных ссор минула, прогремела над нами — короткая летняя гроза, гром, молнии, сполохи — в начале совместного времени. Невозможно быть женатыми шесть лет и продолжать ссориться серьезно: тогда нужно разойтись. Расходиться мы не собирались, потому ссорились несерьезно. Да и не из-за чего было серьезно ссориться: мы оба это давно поняли. Все равно он меня за все прощал. Заранее.

Раньше — когда только стали жить вместе — я боялась, что не простит. Уйдет. Потом поняла: не уйдет. Простит. Он и прощал.

Одно плохо: из-за этих ссор по ночам я не высыпалась. Костя продолжал и продолжал говорить — выспрашивать с кем и как, что делали, и не мог успокоиться, пока я не чувствовала, что момент настал, что он возбужден от своих расспросов, от мелькающих у него в голове картинок, и пора — наступило время снять его накопившееся возбуждение, дать ему вырваться наружу, вылиться наружу, и я начинала его ласкать: робко, кончиками пальцев, словно боясь, что он меня оттолкнет, затем все сильнее, обретая над ним власть, подчиняя, укрощая, мучая, не разрешая кончить, шепча ему все, что рассказывала до этого, все подробности, заново и заново, придумывая новые детали, пока он не тянул меня вниз. Он быстро кончал мне в рот и засыпал. Это и был акт прощения.

А я еще долго не могла спать. Вот и не высыпалась.

Консьержка Тося работала в нашем доме, сколько я себя помню. А я живу в нашем доме уже двадцать шесть лет. До переезда в Воротниковский мы жили около Смоленской — в большом шумном доме с нелепым старым двором, где не по центру, так же нелепо, как и все остальное, стояла зеленая беседка. Во двор можно было попасть через высокие темные арки, где пахло. Каждое лето беседку перекрашивали в тот же светло-зеленый цвет, и за зиму она становилась бурой. То ли у них была такая краска, то ли у нас такая зима. То ли жизнь такая, что все зеленое становится бурым. Возможно, беседка была живой и проходила тот же цикл, что и полуживые растения на маленьком газоне в нашем дворе: зеленые по весне и летом, бурые поздней осенью, мертвые зимой. Кто знает: мир полон загадок.

Мир консьержки Тоси не был полон загадок. Она жила в мире, где все понятно. Ясно. Определено. Мне бы так.

Мы переехали в Воротниковский, когда мне исполнилось семь: папа получил много денег за свой фильм «Испытание». Больше он ничего не снял. То есть снял, но ничего равного. Так, перепевы прошлых картин. Только об этом у нас в семье не говорили. Нельзя: папа — российский Феллини. Не меньше. Он так считал.

Целыми днями папа сидел у себя в кабинете и делал вид, что работает. Пишет, готовится к новым съемкам. У него стоял старый видеокассетник, каких уже давно нигде не было, и он смотрел свои фильмы, такие же старые, как и видеомагнитофон. Кассеты были надписаны от руки — название и год, вехи, мерки его жизни, и наших жизней тоже, потому что жизнь нашей семьи мерялась его мерками. Я была не я, не Ася Найденова, а дочь Романа Кирилловича: а, вы дочь Романа Кирилловича, ну да, ну да. Как отец? — сами спрашивают и точно не знают, жив ли он еще или нет.

А он жив. Только ничего не снимает.

— Спасибо, папа хорошо. Работает над новой картиной.

— Замечательно. Ждем, ждем. Такой мастер. Такой мастер. Таких сейчас уже нет.

А он есть — такой. Только никому не нужен.

Так я думала. Оказалось, нужен: Далецкой.

Продолжение будет завтра...

А если ждать продолжения до завтра вам не хочется, полную версию книги вы можете купить прямо здесь: 
Олег Радзинский. «Покаянные дни»