Анна БерсеневаМОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ. РОМАН ЛЕЙБОВ, ОЛЕГ ЛЕКМАНОВ
«НЕМИНУЕМОЕ БУДУЩЕЕ ВРЕМЯ»
Филологи Роман Лейбов и Олег Лекманов пишут в своей книге «Сталин думает о нас». Хрестоматия для первоклассников «Родная речь» (1949). Комментарий Льва Рубинштейна «Всякой вещи свое место». (Нью-Хейвен: Freedom Letters. 2026):
«Задачей составительниц было отразить в своей хрестоматии идеальную и, конечно, воображаемую жизнь советского общества; нашей задачей — не высмеять или опровергнуть это отражение, но прокомментировать его специфику и показать, какая реальность и какой тип воображения стояли за смоделированной идиллической картинкой».
Последовательное выполнение этой задачи делает исследование Лейбовым и Лекмановым учебника для младшей школы сталинских времен увлекательным культурологическим путешествием в неведомую страну. Впрочем, в процессе чтения выясняется: если страна из «Родной речи» неведома современному читателю, то лишь по причине ее продуманной вымышленности. Приметы же действительности той страны вполне ему знакомы, поскольку постоянно встречаются в действительности нынешней, причем с каждым днем встречаются все чаще.
Что же представлял собой учебник «Родная речь» с картиной Шишкина «Рожь» на обложке - первая книга, которую открывал маленький ребенок, приходя в первый класс, а для многих детей и первая книга, которую они вообще открывали в жизни?
Каждая страница «Родной речи» воспроизведена в книге Лейбова и Лекманова репринтным способом, чтобы читатель мог увидеть объект комментирования воочию. Содержание же комментария, надо надеяться, позволит этим читателям не умиляться советской пасторальностью, а понимать задачу, выполненную составительницами учебника, и роль, которую он сыграл в становлении детского сознания в огромной стране.
«Школьные хрестоматии и книги для чтения вообще, а книги для начального чтения в особенности должны обслуживать одновременно несколько функций. Для младших классов это и обучение чтению и письму, и прививка навыков понимания (включающих умение пересказывать тексты и отвечать на вопросы о них), и воспитание в учениках одобряемых обществом чувств (равно как и предостережение от неодобряемых поступков), и сообщение полезных сведений о природе, гигиене, истории, счете, технике и иных предметах, а также формирование первого представления о литературном каноне (задаваемого списком имен отобранных авторов). <…> Однако составительницы РР 1949 пошли по иному пути, то ли потому, что хотели еще раз напомнить первокласснику о месте, где ему предстоит провести ближайшие годы, то ли чтобы подчеркнуть приоритет общественного в СССР над личным».
Начинается «Родная речь» Сталиным - кто бы сомневался. После стихотворения Михалкова «Сталин думает о нас» («вождь в этом тексте выступает в виде вполне мистическом и подобен ветхозаветному Господу. Невидимый за стенами Кремля, он безмолвен, но видит и слышит все. Советские люди существуют в его мыслях, он всемогущ, вездесущ и пугающе всеведущ») происходит переход к разделам «Школа» и «Семья». В них возникает уже и Ленин - «это кудрявый путти, глядящий на нас со звездочки, нагрудного значка октябрят (младших братьев пионеров, молодой поросли комсомольцев, юного отряда коммунистов), впоследствии (почти без промежуточных стадий) на портретах в каждом школьном классе преображающийся в дедушку Ленина». Сталин, впрочем, тоже никуда не девается. Это естественно, ведь его портрет висел в каждом школьном классе.
В связи со сталинскими портретами авторы вспоминают школьную историю 1956 года, рассказанную им Сергеем Митуричем:
«В школе прошелестел слух, что мальчикам нужно взять учебник «Родная речь», зайти в туалет, вырвать из книги портрет Сталина и спустить его в унитаз! — Никто ничего не подсказывал, это просто витало в воздухе. Я тоже так сделал. Мы по очереди топали туда почти торжественным шагом, негнущимися ногами, вырывали вклейку с цветным портретом на толстой бумаге, мяли ее или рвали и бросали куда надо. Учителя в это действо удивительным образом не вмешивались, они суетились где-то вдалеке, в сторонке —туалет вышел из строя. Собственно, единственное замечание нам и было сделано по поводу засора, и при этом школярам было разрешено пользоваться учительским туалетом — единственный раз в жизни».
В разделе «Семья» были помещены рассказы о матери Олега Кошевого (при этом авторы подробно рассказывают реальную историю «Молодой гвардии», неизвестную советским детям), о маме-летчице, о папе-передовике… То есть ребенок сразу получал представление о семейных ценностях, правильных в той мере, в какой они интегрированы в ценности советского общества.
И только когда дети усваивают, что представляет собой советский социум, настает черед поговорить о временах года - малышам предлагается раздел «Зима». Но если кто-то думает, что календарный разговор будет лишен идеологической подоплеки, то он, конечно ошибается: зимой происходит день советской армии и ленинские дни, приуроченные к дате смерти первого советского вождя, так что в учебник сначала включаются «Елка в Сокольниках» А. Кононова и «В музее Ленина» С. Михалкова, а очередь до снежинок и морозов доходит уже после них. Но и под зимние реалии имелись методические разработки, касающиеся того, как правильно подавать детям общечеловеческую, казалось бы, тему. Описывая их, Лейбов и Лекманов замечают:
«Из сказки Одоевского “В гостях у дедушки-мороза” учитель должен сделать выводы о пользе снега, связать это с работами колхозников по снегозадержанию», — наставляла преподавателей начальной школы Александра Кубарева. Можно поручиться, что князь Владимир Одоевский (1804–1869) — современник и добрый знакомец Пушкина, романтик-философ, литературный критик, издатель, плодовитый прозаик, музыковед, фантастический кулинар, хозяин петербургского литературного салона, филантроп и успешный бюрократ изрядно удивился бы, если бы прочел это наставление. Удивился бы тем сильнее, что он никогда не писал сказки с названием «В гостях у дедушки-мороза». Мало того, сюжет его сказки «Мороз Иванович», опубликованной впервые в середине 1830-х гг., значительно отличается от сюжета, представленного в РР 1949».
Птички из раздела «Весна» - тоже не просто так себе птички.
«Птицы — в первую очередь, перелетные, возвращались на Советскую родину из дальних странствий к местам гнездования, чтобы вывести птенцов, обреченных впоследствии ощутить тягу Родины и вернуться из теплых краев. Советская патриотическая поэзия использовала этот традиционный для северного полушария топос, доходя даже до противопоставления лирического героя и пернатых», - пишут Лейбов и Лекманов.
В книге «Сталин думает о нас» многие контекстуальные комментарии посвящены личностям писателей, чьи произведения вошли в «Родную речь». Вот, например, авторы сообщают о Елене Благининой:
«Взрослые стихотворения Благининой печатали редко и неохотно, ее муж, прекрасный поэт-авангардист Георгий Оболдуев (1898–1954) прозябал в безвестности, многие близкие ей люди были арестованы, а любимый брат погиб на войне 1941–1945 гг. Тяжело переживала Благинина постоянное давление, которое государство оказывало на советских людей, и несправедливость социального распределения этого репрессивного давления. В 1959, относительно «вегетарианском» году, она внесла в дневник такую запись, комментирующую постановление советского правительства «О запрещении содержания домашнего скота в личной собственности граждан, проживающих в городах и рабочих поселках» (1958): «Почему-то русские власти любят сводить со двора последнюю корову. Странно! Почему бы не прийти, например, ко мне и вывезти библиотеку на культурные потребности какого-нибудь детдома. Это было бы логичней».
В этих комментариях о советских авторах текстов для учебника обращает на себя внимание, что у большинства из них было несоветское прошлое. Так, поэтессе Зинаиде Александровой, стихи которой до сих пор любимы многими читающими по-русски детьми, «было с чем сравнивать свою жизнь после 1917 г. — хотя родители Александровой и ее бабушка-карелка не были богатыми людьми, свою дочку и внучку они, конечно, любили, так что в раннем детстве Александрова еще успела почувствовать вкус нормальной семейной жизни». Не этим ли объясняется простой и чистый тон многих ее стихов, который не сумела разрушить даже их неизбежная идеологизированность?
Вообще, эта мысль - что все лучшее, содержащееся в учебнике «Родная речь», связано с несоветским бэкграундом его авторов и составителей, - приходит на ум самым естественным образом.
Руководительница группы составителей Е.Е. Соловьёва «родилась в 1869 г. в Петербурге, с золотой медалью окончила женскую гимназию в Тифлисе и затем 17 лет преподавала в тифлисской начальной школе и в гимназии математику и космогонию. В 1903 г. она переехала в Петербург и там окончила Педагогическую академию по филологическому и физико-математическому циклам. Уже в середине первого десятилетия ХХ века, в 1905 г., Соловьёва выступила в роли одной из составительниц хрестоматии «Русская грамота: азбука и чтение после азбуки: (система американской школы). <…> Л.А. Карпинская родилась в 1872 г. в семье священника в Подольской губернии, окончила женскую гимназию и педагогические курсы, с 1910 г. была классной учительницей в Москве в показательной школе при Учительских курсах им. Д. И. Тихомирова. <…> И Соловьёва, и Щепетова, и Карпинская, и Волынская, и Канарская уже в 1917 году были взрослыми людьми, как можно предположить, сформировавшимися в среде опытных педагогов, соединявших левые идеи социальной справедливости и всеобщего равенства с практическим опытом работы в дореволюционных школах. Сотрудничество с советской властью не было для них лишь навязанной извне необходимостью, как для многих их младших современников (хотя позже в судьбах семей могли трагически сказаться государственные репрессии 1920–1930-х гг.). <…> На волне общего идеологического потепления в стране, наметившегося во время войны с нацистами, в 1944 г. составительницы решились включить в хрестоматию стихотворения эмигрантов Константина Бальмонта («Дремлют птички и цветы») и Саши Чёрного («На коньках», «Про кота», «Жеребенок» и «Что кому нравится»), «Черемуху» полузапрещенного до войны Сергея Есенина, детский рассказик идеологически сомнительного символиста Фёдора Сологуба («Леденечик») и «американскую сказку» «Курочка, мышка и тетерев» (вспомним о проявившемся еще в 1905 г. интересе Соловьёвой к американской системе начального образования). В 1949 г. — одном из самых страшных в истории СССР, а может быть, и в истории России, все эти и многие другие тексты и фрагменты текстов были из «Родной речи» исключены».
Но даже в издании 1949 года остались «Филиппок» и «Косточка» Льва Толстого, «Что такое хорошо и что такое плохо» Маяковского, стихи Чуковского, Маршака, Барто и других прекрасных поэтов, произведения Аксакова, в том числе взятые из педагогического проекта «Родное слово» Константина Ушинского (1864), и многое другое, действительно важное и прекрасное. И зима предстает первоклассникам не только в виде посещения музея умершего вождя мирового пролетариата, но и в виде строф из «Евгения Онегина», где мальчик катает в санках собаку, а мать грозит ему в окно. И о городе дети могут узнать из трех фрагментов прекрасной книги Бориса Житкова «Что я видел».
Понятно, что советский учебник, отвечающий за идеологическую обработку детских мозгов, не мог завершаться какими-нибудь птичками-собачками. Финальный его аккорд - гимн Советского Союза, который каждый советский человек должен был знать наизусть. Подробно разбирая советское государственное устройство через призму этого гимна, Лейбов и Лекманов пишут:
«Авторы слов гимна СССР, конечно, были известны, но печатался он в песенниках и учебниках без подписей, как всякий священный текст. В отношении слов гимна Сталин и его соратники руководствовались тем же соображением, что позднее составительницы РР 1949: важна, прежде всего, не известность авторов и не качество их текста, а контекстуальная уместность, внятность и полезность того, что в тексте проговаривается».
Многие тексты из «Родной речи» до сих пор влияют на детское сознание, так как включаются в различные современные учебники и хрестоматии, присутствует в повседневном обиходе. Но одно из самых выразительных свидетельств влияния всего, что было помещено в голову в детстве и юности, - то, что Путин сделал это произведение государственным гимном сразу же, как только пробрался в руководители страны.
Лев Рубинштейн, памяти которого авторы посвятили книгу «Сталин думает о нас», успел написать к ней некоторые примечания, названные «Всякой вещи свое место». Среди них есть и воспоминания, связанные с гимном СССР:
«Я помню, как первого (или второго?) мая пятьдесят, представьте себе, третьего года мы с соседским Павликом (я в новой розовой тенниске, а он не помню, в чем) во весь голос распевали во дворе: «Союз нерушимый, сидим под машиной и кушаем кашу за Родину нашу!» А чуть позже, — и вовсе непочтительно и при этом громко хохоча по поводу собственного остроумия, — «Схватила навеки Великая Русь». <…> Потому что праздник. Потому что, вообще-то, все хорошо в этом мире, и все целы, и нет войны. А страшно почему-то не было. Мы не боялись почему-то совсем. Даже и в голову такое не приходило. И даже взрослые почему-то не боялись. Даже не знаю, почему. Видимо, потому что его уже не было».
Когда в постскриптуме к своей книге Роман Лейбов и Олег Лекманов спрашивают себя, о чем думали маленькие читатели «Родной речи», «закрывая это пособие в конце мая 1950 года, накануне долгожданных летних каникул? Уж точно не о предметах, обсуждаемых в нашей книге. <…> Клара из Новосибирска, чья мать, оплакав не вернувшегося с войны отца девочки, готовилась вторично выйти замуж, возможно, просто закрыла книжку и выбежала из школы навстречу неминуемому будущему времени».
Для читателей книги «Сталин думает о нас» в 2026 году эти слова - неминуемое будущее время - звучат трагически. 
