МОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ. СИМА ВАСИЛЬЕВА

НА КУХОННЫХ ДОЩЕЧКАХ ИСТОРИИ

Многим читателям мемуаров знаком загадочный эффект подлинности: когда истории, происходившие в действительности, воздействуют на разум и эмоции сильнее, чем плоды авторской фантазии. Правда, для возникновения такого эффекта надо, во-первых, чтобы в жизни мемуариста происходили по-настоящему значимые события, а во-вторых, чтобы он сумел передать их значимость в своей книге. 

Сильное впечатление, которое оставляет прекрасно иллюстрированная книга воспоминаний художницы Симы Васильевой «Потрогать ветвями небо, коснуться корнями земли» (Лейпциг: ISIA Media Verlag. 2026), основано на том, что оба эти условия в ней соблюдены.

Сима Васильева с первых страниц показывает, что понятие значимой и потому важной истории может быть очень личным. Вот, к примеру, как ее папа узнал о смерти своей мамы, в память которой он потом назвал дочь:

«Нет такого имени! — настаивали в ЗАГСе. — Есть Серафима, а Симы нет!». Но для моего папы было важно, чтобы в моём свидетельстве о рождении было написано «Сима». Так звали его мать, погибшую на Брянщине во время Великой Отечественной войны. Извещение о её гибели пришло вскоре после окончания войны в Казахстан, куда папа эвакуировался с семьёй старшего брата в 1941 году. Когда зачитывали письмо, он кормил годовалую племянницу клубникой. Папа потерял сознание, и с тех пор у него началась аллергия на клубнику такой силы, что даже от малейшего съеденного кусочка ему грозила смерть».

В том, что клубника для него действительно смертельна, пришлось убедиться его будущей теще, которая в этом усомнилась и едва не убила своего зятя, добавив в яблочный пирог каплю клубничного повидла. 

Казалось бы, очень личная, почти курьезная история на манер «Принцессы на горошине». Но она запоминается намертво, и то, что запоминается не случайно, становится понятно уже после того как Сима Васильева рассказывает подробности гибели своей бабушки. 

«Село Жирятино, где осталась моя бабушка, было оккупировано. В нём разместился финский гарнизон. Финны, в отличие от немцев, не жаждали еврейской крови, и несколько месяцев в селе продолжали жить две еврейские женщины: моя бабушка и её соседка — аптекарша с грудным ребёнком. Бабушка так и не дождалась мужа — моего деда, он пропал без вести, а муж аптекарши, местный русский парень, ушёл в партизаны. Может быть, эти две еврейские женщины и смогли бы прожить в оккупации какое-то время, а потом уйти в лес к партизанам, но кто-то из односельчан донёс на них. В доносе говорилось, что еврейки помогают партизанам. Финнам пришлось реагировать. В брянское гестапо был отправлен рапорт. Женщин арестовали и вскоре расстреляли на глазах у односельчан. Аптекаршу убили с младенцем на руках. Перед расстрелом солдаты предложили жителям села, согнанным на площадь, взять ребёнка, но никто не осмелился, даже родные дед и бабка. Когда после войны муж несчастной вернулся из партизанского отряда, он проклял своих родителей и навсегда уехал из села. Я не знаю, что испытала моя бабушка перед смертью, пытали её перед казнью или сразу расстреляли — мне страшно об этом думать».

Книга Симы Васильевой сплошь состоит из личных историй, каждая из которых является ни больше ни меньше как частью истории большого масштаба. 

Вот вторая ее бабушка Эстер вспоминает о революции. 

«Революция 1917 года застала Эстер в Киеве. Она вспоминала, как в городе началась стрельба, все фабричные бросили работу и высыпали на улицу. По мостовой шли толпы людей, несли плакаты, скандировали лозунги. Вдруг мимо, задрав юбку, пронеслась обезумевшая женщина. Её ранили в ягодицу, и белые панталоны были красными от крови. Женщина кричала: «Революция, революция, посмотрите на мою жопу!». Я вижу эту сцену как самый короткий фильм о революции: бегущая обезумевшая женщина с криками «Революция, революция, посмотрите на мою ЖОПУ!».

Вот от голода и непомерных нагрузок Эстер заболевает  открытым туберкулезом легких в узбекском ауле, куда ей чудом удалось выехать в эвакуацию. И однажды к ней, уже умирающей, приходит соседка-узбечка с просьбой погадать на картах и сказать, почему не пишет с фронта ее муж. Видимо, Эстер в том виде, до которого довела ее болезнь, показалась соседке цыганкой. Эстер пыталась отбояриться от гадания, о приемах которого не имела понятия, но поняла, что соседку не убедить. Что она могла рассказать, глядя на разложенные ею в произвольном порядке карты? Эстер рассказала то, что давало надежду: «Видишь казённый дом — это госпиталь, твой муж ранен, не мог писать. А вот видишь — его ждёт дальняя дорога, куда — пока не ясно. А это письмо, скоро получишь весточку». Когда вскоре от мужа действительно пришло письмо, а потом и сам он приехал в отпуск после ранения, потрясенная соседка стала подкармливать Эстер нутряным бараньим жиром. «Каверны закрылись, бабушка встала на ноги. Она выжила. Чудом».

Через множество таких очень личных и при этом не только лично значимых событий в книге Симы Васильевой вырисовывается такой яркий портрет страны под названием СССР, какой не во всяком эпосе создается. 

Вот появляется в ее жизни город Жердевка Тамбовской области, куда ее мужа призывают после МГУ на офицерскую службу. Юная Сима приезжает в Жердевку с маленькой дочкой. К моменту рождения младшего ребенка, сына, ей ставят диагноз «недоедание»…

«В канун Нового года муж дежурил, мы с Аней были дома одни. Ближе к вечеру в дверь постучали, я открыла. На пороге стоял Дед Мороз с мешком — это организовала воинская часть для офицерских семей с детьми. Он вошёл к нам в комнату и вручил подарок маленькой Ане, а потом достал крошечную печурку (спиртовку) и немного еды — это передал для нас Гена. Дед Мороз ушёл, я уложила Аню спать, укрыла её всем, чем могла, и время от времени проверяла — дышит ли она. Сама я легла в валенках и шубе под одеяло и писала при свече письмо друзьям в Москву, изо рта шёл пар. Я вспоминаю эту ночь как одну из самых высоких точек своей судьбы, без сожаления и жалости к себе. Вся жизнь в Жердевке была испытанием, но она раскрыла во мне дополнительные ресурсы, которые не проявились бы, останься я в Москве или отправься к родителям в Сибирь».

Вот в 1980 году она начинает работать в Нижневартовске в «Мегионгазстрое» и едет на изыскания в тайгу. 

«Нас отправили на ночлег в общий барак. Я устроилась на нижних нарах и уснула. Проснулась от диких воплей: это метался в горячке бедолага, которого привели в тот же барак, где спали мы. Его уложили на верхнем ярусе, рядом по очереди дежурили те, кто посильнее. Когда он начинал орать и вырываться, его «отключали» ударом по голове».

Как и у всех жителей СССР, никогда не видавших никакой другой жизни, у Симы Васильевой не было ощущения, что все это - нечто из ряда вон. Все так живут, и ничего, становятся только сильнее. Кто выживет. 

Сима Васильева, кстати, могла и не выжить. И не в тайге Западной Сибири, а в Москве, куда ей удалось перебраться вместе с семьей. К тому времени она была молодой и многим известной художницей, ее сатирические картины, написанные на кухонных дощечках, привлекали внимание. И однажды, уже в разгар горбачевской перестройки, когда она поздно вечером шла из дома немецких дипломатов к своему дяде, советскому диссиденту Юлию Даниэлю, гэбэшники попытались убить ее в его подъезде. Спасло ее лишь то, что Ирина Уварова, жена Даниэля, услышала возню на лестнице и с громким криком открыла свою входную дверь. 

«Было ли это обычным методом запугивания или КГБ надеялся найти что-то на мне, не знаю. Знаю одно — Ирина Павловна спасла мне жизнь. И это было чудом».

Профессиональная жизнь художницы Симы Васильевой отмечена событием, которое многим памятно. Речь о ее картине «Русская баня», написанной в стиле лубка. 

«Летом 1988 года в «Огоньке», самом многотиражном советском журнале, вышла небольшая статья обо мне с фотографиями моих работ, включая «Русскую баню» на задней обложке. В редакцию «Огонька» посыпались тысячи возмущённых писем с требованием разобраться, осудить редактора Виталия Коротича и сурово наказать художницу. Они привлекли внимание членов правой националистической организации «Память», и в начале следующего года в журнале «Наш современник», их печатном органе, появилась статья, в которой меня, наряду с некоторыми другими представителями творческих профессий, объявили врагом русской культуры. Обо мне написали: «… в № 35 журнала “Огонёк” был помещён “лубок” Симы Васильевой — видимо, как прямая иллюстрация к декларации журнала в области половых отношений. Имеется ввиду скандально знаменитая картинка, на которой русская баня представлена как притон группового разврата. Могут спросить: а стоит ли говорить о каких-то там репродукциях? Стоит, ибо около досок Симы Васильевой, представленных на XVIII молодёжной выставке в Манеже, собиралось немало людей. Больно и тревожно было видеть, как публика с интересом рассматривала карикатурный, скабрезный мирок, населённый ублюдками, мирок, излучающий ядовитую иронию, в свете которой на досках представлены и Красная площадь, и храм Василия Блаженного, и памятник Минину и Пожарскому». Тучи сгущались, слово «погром» всё чаще стало упоминаться в связи с реальностью тех дней».

И это слово отнюдь не было преувеличением в стране, где антисемитизм не переводился никогда и еще свежа была послевоенная память о «безродных космополитах», которых не зазорно было вышвырнуть в Москве из троллейбуса. 

Сима Васильева сделала из происходящего понятный вывод.

«31 января 1990 года мы начали нашу жизнь в британской столице. Из мрачной, зимней, плохо освещённой Москвы мы перенеслись в весенний Лондон. Было тепло, цвели нарциссы, вишни и магнолии. В первый же день мы пешком обошли весь центральный Лондон — от Хэмпстеда до Гайд-парка. Незадолго до нашего приезда в городе был сильнейший ураган, поэтому в парках продолжали лежать поваленные деревья, и дети с удовольствием лазали по ним. Затем зашли в Буш Хаус, где в «Русской службе» «Би-Би-Си» у нас были друзья, и пообедали в столовой, описанной в романе Джорджа Оруэлла «1984». Так началась наша новая жизнь». 

Свои воспоминания Сима Васильева начала словами:

«Эту книгу я посвящаю всем тем, кто передал мне эстафету жизни, и тем, кому хочу передать её я, — моим потомкам. А также всем тем, кто наполнил мою жизнь знанием, смыслом, любовью и красотой. Из отдельных судеб соткано полотно истории. В какой-то момент я поняла, что в моей памяти хранятся знания о жизни родных и близких мне людей, и чтобы они не канули в Лету вместе со мной, я начала записывать хронику своей семьи».

И вот в финале, глядя на чудом попавшую к ней фотографию прабабушки, которую буря российской истории вынесла из страны, не позволив даже узнать при жизни, что ее сын не погиб, как она была уверена, и что у нее есть поэтому множество родственников, - Сима Васильева написала:

«Родные люди, ни с кем из которых мне не довелось встретиться в жизни, смотрят в объектив спокойно и с достоинством, как будто ничего не предвещает беды. Кто мог тогда предугадать, что вскоре они будут вырваны с корнем с насиженных мест и разбросаны по миру катаклизмами ХХ века: Первой мировой войной, Русской революцией, Второй мировой войной?! Вслед за бурей эмоций, которые я испытала, глядя на фотографию, на меня снизошло полное, никогда ранее не испытанное умиротворение. Думаю, что в то мгновение мои подвешенные корни впервые коснулись земли». 

Эти слова объясняют, что позволяет личной истории воздействовать на людей с силой художественного произведения.