МОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ. АННА ХОЛЬЦФОГТ

БЕРЛИН, ПОЗВОЛИВШИЙ СЕБЕ ПО-НОВОМУ ДУМАТЬ И ЧУВСТВОВАТЬ

Публикация романа Анны Хольцфогт «Эрни. Мнения одной моралистки» (СПб.: «Издательство Ивана Лимбаха». 2026. Перевод с немецкого, послесловие, комментарии М. Николенко) с полным правом может быть названа уникальным явлением в российском книгоиздании: это дебютное произведение немецкого автора вышло в русском переводе раньше, чем в оригинале. 

Значение этого события в современной ситуации трудно переоценить. А то, что текст снабжен обстоятельными комментариями, лишь усиливает его значение. Дело в том, что роман Анны Хольцфогт не просто пронизан культурными аллюзиями - он на них построен и содержательно, и композиционно. Каждая его глава связана с той или иной важной для немецкой литературы книгой, причем герои этих книг Кестнера, Фаллады и других авторов, возникая в реальности романа на берлинских улицах, если не в полной мере участвуют в действии, то вместе с вымышленными персонажами образуют его насыщенный образный строй. 

Число же книг, которые упоминаются не в названиях глав, а непосредственно в тексте и сложным образом связываются с сюжетом, образами, атмосферой, - просто огромно. Большинство из них не переведено на русский язык. Переводчица М. Николенко, насколько возможно, восполняет этот пробел комментариями к каждому упоминаемому в романе Анны Хольцфогт произведению, которое не известно русскоязычному читателю. И не ошибется тот, кто начнет чтение с комментариев - он получит возможность не только почувствовать атмосферу романа, но и понять его насыщенный контекст. 

Атмосфера же настолько значительна и прекрасна в своем разнообразии, что она стоит того, чтобы в нее погрузиться. Главный герой этой книги - Берлин конца 1920-х годов, то есть одно из самых ярких культурных явлений ХХ века. 

Юная Эрни приезжает в столицу из провинциального городка, устраивается на работу в книжный магазин, заводит - она девушка современных взглядов - двух любовников (они называют себя кровными братьями), хозяина своего магазина Вернера и полицейского Фрица. Эрни дружит с журналисткой Юттой, это помогает ей находиться в самом центре берлинского культурного водоворота. Денег у нее не много, и она снимает комнату у простой рабочей семьи, так что и этот социальный слой знает хорошо. 

Вообще, Эрни умна, наблюдательна и имеет твердые представления о добре и зле. Берлин, который она подробно, в лучших традициях немецкой литературы, описывает в письмах к матери, будит ее воображение и дает ей обширный материал для наблюдений и размышлений. 

«Она поняла, что Берлин не исчерпывается шумом многолюдных и многоколёсных улиц, заводскими сиренами и рёвом скотобоен, коммерческими рекордами и техническими новинками, блеском одних кварталов и нищетой других. Люди живут здесь не просто быстрее, чем жили раньше. Не просто больше работают или разнообразнее развлекаются. Они могут себе позволить быть другими. По-новому думать и чувствовать».

Всем персонажам этого романа свойственна сложность и утонченность чувств. В этом смысле журналистка Ютта и полицейский Фриц не слишком отличаются друг от друга. 

Вот Ютта размышляет о важных для нее вещах:

«Немецкие сказки и легенды… Рихильда, взволнованная красотой юноши, чьё отражение явило ей зеркало, Тангейзер, предающийся сладострастию в недрах Венериной горы, Зигфрид, купающийся в крови дракона… Эти образы, зародившиеся в тёмном тумане Средневековья и проросшие сквозь все последующие эпохи, вобрали в себя любовные соки немыслимого множества человеческих существ. Литры пота, пролитые душными ночами на одинокие постели томящихся юношей и дев, пыл прелюбодеек и прелюбодеев, чья страсть была сильнее страха. Он будоражил, беспокоил Ютту — этот эротический экстракт огромного, бесконечно обновляющегося одухотворённого тела. Особенно по весне. И особенно раньше, в юности».

А вот Фриц случайно стал свидетелем гильотинирования преступника:

«Он проснулся. Кишки подвело от страха. Страха перед смертью. Перед ней самой. Если раньше Фриц (как, наверное, и большинство людей) в первую очередь боялся страданий, предшествующих смерти и формально ещё относящихся к жизни, то теперь его испугал сам шаг, который делает душа. Сам момент перехода в ледяную неизвестность».

И все это - на плотном фоне берлинской жизни. Ее подробностей в романе столько, что, кажется, ничто не осталось без внимания. Универсальные магазины, театры, кабаре, кинотеатры, рестораны, танцевальные залы, обеды в рабочих семьях, моды, трамваи… Все, что можно описать в Берлине 1920-х, Анна Хольцгофт описывает.   

И сквозь всю эту сложно устроенную действительность постепенно проступает то, что эту цветущую сложность уничтожит…

«Мама, в Берлине становится неуютно, - пишет Эрни. - Нацистов развелось столько, что из-за их хамства противно ходить по улицам. И страшно. Особенно с мужчинами. Того и гляди полезут в бутылку и нарвутся. Даже полицейский жетон Фрица не стопроцентный оберег. С другой стороны, сказать уважающему себя (и тебя) человеку: «Наплюй и спокойно проходи мимо», — тоже нельзя. <…> Попытка оправдать агрессивное хамство «необходимостью что-то менять» дискредитирует любого мало-мальски приличного человека. Но когда такие упражнения начинают выделывать люди искусства — это уж совсем в голове не умещается. Взять хотя бы Готфрида Бенна. Который, кроме прочего, ещё и возлюбленный Эльзы Ласкер-Шюлер. Вернер прочёл какое-то его эссе и говорит, что он ждёт от нацистов создания такого государства, где обновлённое искусство будет играть формирующую роль. Дескать, «выведение новой расы» Бенн понимает не биологиче­ски, а в интеллектуальном, моральном и эстетическом смысле. Как автор «Морга» может быть настолько наивным, да и просто слепым?».

Моральная ясность, присущая каждому из четырех главных героев, со всей очевидностью, которой они, впрочем, пока не сознают, обещает им горе в будущем. 

И не только в будущем. Гитлер еще не пришел к власти, но нацисты уже устраивают погром в книжном магазине Вернера. 

«Фриц возвращается к раненому. Из-за портьеры, как из тумана, доносится щёлканье фотоаппарата и голос Карла:

— Фейхтвангер, Цвейг, Кафка, Йозеф Рот… На Тухольском нацарапана свастика. Фрейд… Маркс… Спинозу почему-то оставили на полке — проглядели или не знали… Выпуску «Айгене» с обнажённым юношей не поздоровилось, зато газету «Фройндин» с двумя одетыми дамами не тронули. Видать, решили, что там советы по вязанию для немецких матерей. Похоже, эти ребята приближались к газетным киоскам, только чтобы купить сигарет. Тех, кого побросали на пол, и подавно не читали. Итак: вы уже собирались закрываться, когда в магазин ввалились… Сколько их было? Двое? Запишем… Двое в униформе… СС? СА? СА… Пьяные? Так… Они понесли всякую ахинею вроде того, что вы в своей лавочке распространяете еврейскую и коммунистическую пропаганду. Стали рвать газеты и журналы, швырять на пол книги. Верно? Вы попытались призвать их к порядку, между вами завязалась борьба, и вдруг один из двоих ударил вас ножом. Увидев кровь, они запаниковали и смылись. Вы дотянулись до телефона, позвонили нам, потом попытались самостоятельно дойти до этой комнаты, но не смогли, упали. Лежали на полу до нашего приезда».

Как они пережили гитлеровское время, эти умные, глубокие, порядочные люди? Пережили ли? Об этом - в последней, самой печальной главе, которая называется «Германия. Год нулевой».

«Эрни Вайгель стоит на пешеходном островке посреди Штреземанн-штрассе и смотрит на «Фатерланд», вернее, на его обгорелый остов. От купола осталась сеть ржавых параллелей и меридианов в окружении покалеченных скульптур. Гордые буквы до сих пор держатся. Ещё никогда патриотическое название не шло этому дворцу развлечений так, как теперь, в его нынешнем состоянии. По Эберт-штрассе, которая наконец-то перестала называться Герман-Геринг-штрассе, проходит граница между советским и британским секторами. Эрни идёт мимо вырубленного Тиргартена, где теперь выращивают картошку. Бранденбургские ворота, руины Рейхстага, кое-как восстановленный мост Кронпринца. На том берегу большим кровавым сгустком выделяется краснокирпичный городок Шарите. <…> Эрни выходит из Шарите, но её ещё долго не покидает ощущение, что она находится в больнице. Строго говоря, оно не покидает её почти никогда. Вот уже три года всё вокруг кажется огромным лазаретом, где в одной палате агония, в другой обнадёживающий покой, в третьей покой безнадёжный. Выздоравливающее соседствует с обречённым и с только что родившимся. Иногда во всём этом видится торжественная просветлённая скорбь — продукт очищающего страдания и сострадания. Но это довольно редко. Гораздо чаще нищета и разруха вызывают отвращение и тупое отчаяние, приводящее к бессилию. Обычно, говоря о смертях последних лет с малознакомыми людьми или с теми, кого она дав­но не видела, Эрни ограничивалась констатацией фактов. Ни к чему мучить собеседника лишними словами. Да и никогда не знаешь, что творится у человека в голове — после стольких-то лет жизни в сумасшедшем доме. Аккуратные вопросы, лаконичные ответы, почтительное молчание — вот самая безопасная тактика».

В комментариях, сделанных переводчицей, очарование Берлина последних лет перед его катастрофой характеризуется горестно и точно. Так же, как и взгляд современного российского читателя на то, что с такой художественной силой предстает в романе Анны Хольцфогт:

«От зданий и того, что в них располагалось, остались только чёрно-белые фотографии, но Берлин литературный, Берлин как собирательный художественный образ не утратил ни яркости, ни объёма. Скорее наоборот. То, что художники Веймарской республики лишь мрачно предчувствовали, для нас, увы, историческая действительность, и в свете нашего печального знания некоторые мотивы в произведениях той поры звучат ещё пронзительнее, чем звучали для современников».