Анна БерсеневаМОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ. ***** ******, 39
«В ПОЛУСВЕТЕ ДЬЯВОЛ НЕ ИСКУШАЛ»
Анонимный автор романа «Мужское государство» (Петроград: Freedom Letters. 2026) препарирует труп российского общества, находясь внутри него. Этот зловеще-редкостный процесс составляет мрачную привлекательность книги.
Сюжет прост и типичен для современной жизни: выйдя однажды из своей съемной квартиры, пропал знакомый половине фэшн-индустрии Москвы модельер Алмаз Янгиров 2000 года рождения. Его подруга Йола Далинкявичене, с которой он эту квартиру и снимал, пытается его найти, все глубже погружаясь при этом во мрак официального, полуофициального и существующего вне всяких структур социума воюющей страны.
Этот разношерстный социум автор «Мужского государства», наблюдая изнутри, препарирует равно холодно и нервно.
Мужская сущность московского жизнеустройства сначала не очевидна. Даже наоборот - список того, во что был одет пропавший Алмаз, разыскивающее его государство составляет с прямо-таки женской тщательностью:
«— белые трусы хлопок-лайкра;
— белые носки короткие (следки) хлопковые с силиконовыми держателями;
— кеды Converse Chuck 70 De Luxe Squared черные с черной звездой на черном, но с белой подошвой;
— джинсы типа tapered черные с клиновидным кроем, к щиколотке сужаются, лейблы спороты;
— лонгслив оверсайз белый хлопковый;
— камербанд атласный черный;
— тренчкот унисекс цвет лавэнд длинный, ниже колена, мешковидный, в бедрах приспущенный, не фабричное производство».
Но чем дальше движется действие, тем более жесткими становятся бесчисленные подробности жизни московского социума времен военного застоя.
«Последнее, что было найдено — телефон Apple iPhone 14. Он лежал целый (не разбитый) возле административного здания по адресу: Тетеринский переулок, 8 (было известно размещением комплекса ПВО «Панцирь-С1» на крыше — его фото делились москвичи, а вообще это обычная и ничем не примечательная панелька-АТС)».
Вообще-то это государство было бы правильнее назвать попросту тоталитарным, а еще правильнее - фашистским.
Оно прослеживает каждый сантиметр передвижений каждой населяющей его особи (назвать здесь кого-либо гражданином не представляется возможным) - по установленным на каждом же сантиметре городского пространства видеокамерам, по мониторингу всех до единого удобных московских сервисов, включая, например, прокат самокатов («Это исследование в интересах государства. Если кому-то есть что скрывать, самокатные данные помогут это понять»).
Те, кто делают в этом государстве анализ ДНК пропавших людей, заодно подбрасывают секс-игрушки неблагонадежным («Контрастное вещество выявляет опухоль, как ты знаешь, а эти люди — опухоль общества. Эта конкретная часть общества, небольшая, процентов десять — они и сами испорчены, и независимо от того, что они делают, кого поддерживают, это не наши люди. Их надо видеть. Наблюдать. Сегодня они покупают игрушки…»).
Это государство вообще не обеспокоено такой ерундой, как права человека. Да и большинство его населения очень удивилось бы, если бы узнало, что таковые существуют («Загиров Аслан Дагирович мог бы задаться резонным вопросом, почему во всех публичных преамбулах этого дела — в постах ли друзей Алмаза, в ориентировке «Лизы Алерт» — озвучено его имя, номер машины (хотя и арендной) и т.д., и почему вообще такой пристальный интерес к такси, если сразу установлено, что оно тут ни при чем. Здесь могла бы быть почва и для выводов на национальную тему, — ведь и москвичам только дай сделать выводы, — если бы пропал не Алмаз, а Иван. Но, во-первых, Загиров Аслан Дагирович никогда ничего не читал»).
А во-вторых, и в-третьих, и в-стопятьсотых жизнь в этом государстве просто устроена так, а не иначе, и все это принимают, раз уж остались здесь жить. Алмаз, кстати, уезжал на время мобилизации в Казахстан и Йола его там навещала, и у них, молодых, ничем и никем не обремененных, не было никакой необходимости возвращаться в Москву, которая даже родным их городом не является, но они вернулись, потому что - ну, как-то не по себе им было в Казахстане. А в Москве в целом по себе.
В первые дни большой войны впали было в панику и видели происходящее вполне пронзительно:
«В те же дни она меняла владелице рыбок рубли на доллары, по сумасшедшему курсу, на каких-то задворках Москвы, где это еще можно было сделать. Она примчалась в мыле, разыскала дверь ноунейм-банка, вошла и поразилась толпе. Ну всё, валюты не хватит, кэш и здесь сейчас кончится. Но, оказалось, нет: банк пообещал своим клиентам, что если они положат деньги на депозит сейчас, то будут какие-то фантастические проценты, и все эти люди кинулись. Поразительно. Хотелось подойти и сказать каждо:й: вы сошли с ума? — у вас земля горит под ногами. Какая-то дама благодарила клеркшу: спасибо, что заботитесь о нас, пенсионерах… На этой палубе «Титаника» никто не спасется, поняла Йола. А спасусь ли я. Она купила доллары впритык по лимиту и умчалась, гремя ключами. Растения. Рыбки. Бомбежка Киева. Люди в метро. Первые кадры».
Но потом - ничего. Приладились. Можно было бы даже сказать, что научились не делать откровенных подлостей. Но в действительности дело только в том, что от них никто этого и не требовал по простой причине: слишком они мелкие сошки.
«В их баббле не нашлось друзей, поддержавших войну. За ленточкой ВИП-зоны-то — полно: только и можно было услышать, что такой-то режиссер или куратор подписал очередное кровавое «дойти до Киева, раздавить неонацистов и наркоманов!». Кто-то спасал свои спектакли и галереи (ну, так это оправдывалось), а чаще гранты и все такое, но, в общем, в полусвете дьявол не искушал. Если кто-то и думал в том направлении, то помалкивал — нищебродам да ноунеймам красивое падение (с письмами в газетах и эфирами телешоу) не полагалось, а за некрасивое на некрасивой кухне можно было разве что схлопотать по ебалу. Да, Йола подозревала, что многим втайне похер. Какой-нибудь условной Миранде не похер закрытие мастер-кард, а не война. Но не будешь же в этом копаться и предъявлять».
Никто и не предъявляет. Мобилизация позади - есть более актуальные события.
«Они встретились на крыше: начался сезон крыш, особенно неистовствовала Собчак: открылись крыши!. . открылись крыши!.. Вот их сто адресов. Удивительно ли, что на каждую ломанулись по полрайона, но столик нашелся, а от меню и барной карты, после ковровой пиар-бомбардировки «Кровавой барыни», вообще-то можно было ожидать и большего».
Как пропал Алмаз? Да как угодно.
Может быть, его схватил на улице полицейский патруль, привез на мобилизационный пункт, где объяснили: «Сдохнешь - напишем, что самоубился». Отдельные реплики для сцены в мобилизационном пункте, как указывает автор, написаны на основе статьи Павла Васильева в Медиазоне - о том, как московский фрезеровщик две недели держал голодовку, протестуя против мобилизации, и вернулся домой.
Может быть, убили представители национал-патриархального русского объединения «Мужское государство».
Может быть, увезли из Москвы татарские родственники, которым не нравилась его профессия и образ жизни.
Может быть, покончил с собой, бросившись в Москва-реку. Может быть, оказался в реке не потому, что покончил с собой.
Нет в романе однозначного ответа на этот вопрос. Во всяком случае, Йола его не получает.
Смириться с произошедшим она не готова. Противостоять происходящему не готова тоже. Если и искушал ее дьявол, то больше он этого не делает. И поди еще разберись, в чем, собственно, состояло искушение.
Она просто остается внутри происходящего. Почему? Зачем? На эти вопросы она вряд ли ответит.
«Был ясно-холодный октябрьский вечер. Крепко. Ядрено. Спокойно. Любопытно, что от старой жизни не осталось ничего. Нужно купить перчатки. Йола здесь никогда не была. Удивительная Москва. В которой начинай новую жизнь хоть раз в год — везде незнакомо, хоть и везде одинаково».
Что это было - с ней, с Алмазом? Что все это вообще такое? Автор не дает ответа. Точнее, ответа у автора нет так же, как у всех его героев. Эта махина просто существует - дробится на множество подробностей, но являет собою нечто абсолютно цельное. Все привыкли. Находят в существовании внутри этой махины даже некую экзистенциальную прелесть.
Крепко. Ядрено. Спокойно. 
