Метаморфозы

Дорогие читатели,

Мы продолжаем публиковать фрагменты из книги Акунина-Чхартишвили «Метаморфозы». 

Каждый фрагмент будет висеть у нас в Журнале только один день. Так что, если не хотите пропустить очередной фрагмент книги, поставьте себе напоминалку в календарь и сделайте закладку на Главную страницу нашего сайта, или подпишитесь на наш Телеграм-канал, чтобы не потерялось. 

А ещё в Читальный зал можно зайти в наших приложениях BAbook для iOS и Android.

Редакция Книжного клуба Бабук

ГЛАВНЫЙ ВЫБОР (продолжение)

Я рано начал осознавать себя как существо особенное, интересное всем вокруг. Оно и неудивительно. Центром вселенной, в коей я родился и рос, была бабушка, повелительница империи (а мне казалось, что всего мира), могущественная волшебница, и она, пред которой склонялось всё и вся, называла меня «маленьким сокровищем», устремляла на меня свой прославленный regard du soleil [1], обращающий всякий обласканный им объект в злато, как говорили придворные поэты.

На седьмом году жизни я был ребенком одновременно очень избалованным и очень придавленным, будто сжавшимся от постоянного внимания окружающих. Со своею будто приклеенной к лицу улыбкой и скованными движениями я, верно, походил на маленький манекен. Все от меня либо чего-то требовали, либо мне угождали, притом требовали угодливо, а угождали требовательно – странное и фальшивое сочетание.

И вот ярким мартовским утром – я помню высокие окна, похожие на сверкающие зеркала, так что глазам было больно смотреть, – бабушка привела в классную комнату для одного-единственного ученика высокого стройного человека, который удивил меня тем, что не поклонился, а лишь приветливо, с улыбкою кивнул. Это ваш новый учитель французского, сказала мне бабушка. «Frédéric-César de La Harpe. En Russie on m'appelle Петр Иванович [2]», – назвался незнакомец, опять не поклонившись. Как я узнал позднее, согласно лагарповой педагогической теории, отношения учителя с учеником должны строиться не по вертикали, а по горизонтали, на основе равенства, ибо лишь оно обеспечивает искренность и доверие.

Когда бабушка, напоследок сказав учителю вполголоса что-то строгое, вышла, молодой человек – Лагарпу в ту пору еще не было тридцати – подошел ко мне, присел на корточки, так что наши лица оказались на одном уровне, заговорщицки улыбнулся и молвил: «Мой маленький принц, наши приключения начинаются».

И всё мое дальнейшее учение было именно что приключением, увлекательной игрой, даже постижение премудростей кондильяковой грамматики. Но самые главные знания я обрел не в классе и не по обозначенным в программе дисциплинам, а в наших вольных разговорах. Помню, как мы устроили в бабушкином аптекарском огороде вигвам, играя в вольных индейцев. Мне было лет десять или одиннадцать. Я сказал, что не желаю становиться новым Александром, как угодно бабушке, и вообще не желаю быть императором, а мечтаю уплыть в Америку и жить там в простоте, свободе и естественности среди девственных лесов, подобно Полю из романа Бернардена де Сен-Пьера. Лагарп выдернул из своих напудренных волос петушиное перо, воткнутое туда для пущей индейскости, и у нас произошел разговор, который я запомнил на всю жизнь.

«На месте, которое назначила вам судьба, вы можете сотворить много Добра, – тихо и серьезно молвил Лагарп. – Ежели можешь сотворить Добро, но уклоняешься от этого деяния, ты не остаешься прежним, ты становишься хуже. Вот зачем Господу нужно, чтобы мы были хорошими: не для улучшения мира – то забота Всевышнего, а для улучшения самих себя. Человеку лишь кажется, что судьба обрушивает на него испытания или ставит его пред тяжким выбором. Нет, это Бог помогает душе стать сильнее и выше».

Петр Иванович вел меня по этой лестнице, со ступеньки на ступеньку, от простого к сложному, и оставайся он подле меня до зрелого возраста, я верно потом не метался бы и не совершил столько ошибок, ибо в тех его словах уже содержался урок, до понимания которого я сам дойду еще очень нескоро. Но на осьмнадцатом году моей жизни напуганная кровавыми французскими турбуленциями бабушка выслала моего вольнодумного наставника из России и назначила мне совсем других учителей. Я освоил Лагарпову науку лишь до половины: про долг перед Добром, но не про долг перед собственной душой. Как часто потом подводило меня это полузнание, побуждая не слушать голос души, когда она протестовала против поступков, казавшихся мне безусловно добрыми. Нет и не может быть никакого Добра там, где ущемляется душа. Никогда.

Мне памятен наш спор с Петром Ивановичем двадцать лет спустя, когда мы рассорились во времена Венского конгресса. Я тогда был опьянен и окрылен, вся Европа твердила мне, что коли я сумел победить Великого Наполеона, то я еще более велик, чем он. И я в это верил, я желал облагодетельствовать весь континент, установив на нем систему, навсегда исключающую войны. Этот прожект представлялся мне безусловным и несомненным Добром.

Я увлеченно рассказывал о слаженном оркестре, в который я намерен превратить Европу, где всякая страна будет иметь свою партитуру и дружно вести стройную мелодию. Я ждал от своего старого учителя восхищения и похвалы. Но Лагарп твердил про неизбежное ущемление свобод и человеческого достоинства, про вольнолюбие швейцарцев, увещевал меня не повторять губительных ошибок, через которые когда-то прошел сам. Я разочарованно думал: он сморщился не только лицом, но и разумом, я перерос его головной руссоизм, старик витает в облаках, он не знает жизни. С сухой любезностью я выпроводил Петра Ивановича и потом скучливо проглядывал его многословные письма, не всегда на них отвечая.

30 марта! Да ведь это еще и годовщина моего величия! Когда-то я каждый год торжественно праздновал эту дату, а теперь вспомнил о ней лишь из-за двух других.

30 марта 1814 года на Монмартрский холм, только что взятый моим Ланжероном, маршал Мармон прислал адъютанта с согласием на капитуляцию.

Ежели я начну разбираться в себе, подвергая собственную жизнь хладнокровному анатомированию, вскроется, что в основе моего поведения всегда лежали два позыва, по-видимому являвшиеся главными движителями натуры Александра Романова.

Первый – желание творить Добро, и это семя посадил в мою душу П.И. Но второе зерно мое собственное, прирожденное. Имя ему – слабость. Я всегда ощущал внутреннюю робость и неуверенность, свою малость, и тем острее, чем большее от меня зависело. Страх явить всему миру, что Александр слаб и мал, побуждал меня представляться сильным и великим. Наверное, эта imposture (не могу подобрать русского слова) может быть и благотворной – как всё, что побуждает человека не съеживаться, а распрямлять плечи и держать подбородок кверху, как бы тебе ни было страшно. Но беда в том, что собственной силы мне всегда было недостаточно, я искал ее в ком-то из окружающих, и весь мой путь напоминает плавание от бакена к бакену по некоему неведомому фарватеру. Когда сей маршрут привел мой корабль к крушению, я был уверен, что губительный курс был проложен Лукавым, мастером заманивать душу в ад через благие намерения. Ныне же я думаю, что меня всё же вела Воля Божья, просто Ей нужно было, чтоб я прибыл к порту моего назначения сам, сделавшись из слабого сильным.

[1]. Солнцеподобный взор (фр.)

[2]. Фредерик-Сезар де Ля Гарп. В России меня зовут Петром Ивановичем. (фр.)

Продолжение будет завтра...

А если ждать до завтра вам не хочется, полную версию книги вы можете купить прямо здесь: 

«Метаморфозы»