МОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ. СОРИН БРУТ

МОСКОВСКИЙ ОВИДИЙ В АЛМАТЫ

Если бы надо было прочитать только один текст об эмиграции, книга Сорина Брута «Роман неотправленных писем» (Алматы: Freedom Letters. 2026) подошла бы для этого наилучшим образом. Книги, в которых эмиграция является не просто фоном действия, а именно главной темой, имеют единый алгоритм, и его опорные точки в общем-то известны. У Сорина Брута эти точки тоже обозначены: воспоминания об оставленной родине и тоска по ней; то же - об оставленных любимых людях; стремление найти пищу для души там, куда вынесла жизнь, и наполнить личным внутренним содержанием то, что на родине наполнялось им без усилий, просто по мере взросления…

Но у Сорина Брута это известное выражено с абсолютной художественной полноценностью - что и позволяет взять в качестве единственного образца именно его книгу. 

Место ее действия - Алматы. «Я сюда не отправился — меня сюда принесло. Как приносило многих надсадным кашлем истории, волнами рвоты истории, потной, в горячке ворочающейся на жесткой кровати планеты». 

Причина отъезда - война, от которой невозможно самоизолироваться, как недавно от ковида. «Когда все началось, я нырнул в работу и запретил себе чувствовать, потому что так бессмысленно и невыносимо было чувствовать одну безнадегу, накрывшую все неподъемной глыбой. И еще казалось, что мое внутреннее перестало иметь всякое значение, потому что со мной ничего особенного и не случилось. Там взрывы, бомбежки, беженцы, черные пакеты с номерами и датами рождения после моей. Жизни, вывернутые ураганом. А со мной ничего особенного и не случилось — ничего… ничего… ничего… nichego… nothing». 

Собеседники главного героя - Отсутствие, Иллюзия, Молчание. 

Родина - Москва. 

Москва и является исходной точкой мысли. Книга Сорина Брута построена так, что мысль в ней раскручивается по спирали, от простого к сложному. И Москва при всем многообразии того, что у героя с ней связано, источник как раз первоначальный - ей принадлежат самые простые мысли. Они проглядывают сквозь сплетение ее маршрутов, с каждым из которых связано что-нибудь значимое в детстве и юности героя. Сокол - это родительский дом. Дом на набережной - символ не репрессий, а воспоминаний о старшей школе. На Знаменке эта школа и находилась. На Никитском бульваре собирались в «Жан-Жаке» - на первых курсах, подражая взрослой творческой интеллигенции. В Чертанове снимал квартиру с любимой девушкой, с которой были вместе так долго, что считал ее уже женой, а напрасно, наверное. На Тверском бульваре забирал в редакции «НЛО» журнал со своими текстами…

«Москва — не хаотичная, нет. Она — слоистая. Небрежно, но обаятельно сшиты лоскуты модерна, конструктивизма, классики, панелек и прочих историко-культурных периодов. Они разговаривают — спорят и объясняются друг с другом, рассказывают о своих смыслах и разочарованиях, которыми для всех все и закончилось. Мы шли среди этой бурной невидимой жизни. Торопливо прошагали через Трубную площадь, нырнув в тень аллеи на Петровском, вылили в бокалы по последней бутылке. Проходя мимо памятника Высоцкому на Страстном, чокнулись в его честь и выпили до дна. Я смотрел на Мишу и видел, что через каких-нибудь 10–15 лет он вырастет в выдающегося философа, идеи которого будут влиять на весь мир. Миша будет современным Шопенгауэром, Юмом, Гуссерлем, да тем же Хайдеггером. И ни малейшего сомнения, что может случиться иначе, у меня не было. В себе я тоже был почти уверен. Из меня получится отличный писатель. Впереди новый «золотой век» русской литературы. Конечно, внутренне я постоянно сомневался в себе, но только не в тот вечер. Мы шли по ночному бульварному кольцу с опустевшими бокалами в руках. Писатель и философ в своей Москве».

Это самые пронзительные строки в книге Сорина Брута. Их стоит прочитать, чтобы понять, что сделала Россия с лучшими своими детьми. Даже если она их не убила в мясорубке захватнической войны или в тюрьме, а «всего лишь» вытолкнула из своих пределов, которые вообще-то были их пределами. Вытолкнула и всей своей бесчувственностью не поняла даже, кого лишилась. 

Стоя на светофоре, чтобы перейти Тверской бульвар, главный герой видит бегущую строку на здании ТАСС: «ЛНР и ДНР… обратились к Путину… заседание совбеза… вечернее телеобращение президента…». 

И - всё. Журнал «Новое литературное обозрение», который он забирал в редакции, совершенно по-детски ликуя, удивляясь и боясь, что удача отвернется и публикаций больше не будет, - остается лежать в рюкзаке. 

«С Мишей встретились на «Парке культуры». В нем было еще больше ненависти. Его подруге-украинке пришлось уехать из страны. А общие знакомые просто сделали вид, что ничего не произошло — как будто это все такой прикол и понарошку. Говорили только об этом. Просидели два часа в «Бургер-кинге», так ничего и не взяв. На Остоженке, во дворе общей старинной подруги, только что уехавшей с мужем в Эстонию, выпили несколько бутылок пива. Пошли бродить переулками. Ты все их выучил наизусть — школа находилась неподалеку, и тогда, за несколько лет, Хамовники и Арбат из неведомого «другого города», где ты поначалу озирался как турист, превратились в родной. В Староконюшенном играли в футбол на маленькой синей коробке. На Сивцевом Вражке во дворах долго успокаивал друга — после того, как он неудачно подкатил к твоей бывшей, к которой ты как раз собирался вернуться (в тот же вечер, через пару часов, он подкатил к ней еще раз — теперь удачно). В Кривоарбатском, почти напротив дома Мельникова, рисовали граффити. В Малом Левшинском, уже в студенческое время, прощались с подругой, уезжавшей учиться в другую страну, — сидели на лавке, было начало осени, тихо говорили и смотрели на фонарь, свет которого пробивался сквозь еще густую крону и как будто увязал, застревал в напитанном моросью воздухе. Хилков переулок — тут тебя отшила Сашка Новикова, и сделала это так филигранно, что уже к концу разговора ты понимал: вы идеально подходите друг другу именно как друзья, и чувствовал в связи с этим только легкую неловкость — что только что чуть не испортил дружбу своим нелепым подкатом. По ночной Пречистенке вы с ребятами ходили смотреть рассвет на Патриарший мост, и ты вез на спине непонятную девчонку, которую ни до, ни после не видел. Все это было давно. Или стало давно? — не разберешь. 18 марта вы с Мишей шли по этим улицам и переулкам, но никакой связи с ними не чувствовали, как будто память принадлежала кому-то другому, а в твоей голове оказалась лишь по случайности. Ты смотрел на Кремль, на Москва-реку. Вода — кобальтовый черный, переходящий в небо — газовая сажа. Река вышла из берегов и затопила город. Поэтому так темно. Вы идете сквозь черную воду, под черной водой. Вы стоите на мосту в черной воде, под черной водой. И небо — вовсе не небо, а тонны мазутной воды над вами. Наводнение унесло Малый Левшинский и Сивцев Вражек. Водоворотом закрутило Кривоарбатский и Староконюшенный. Хилков переулок и Пречистенка тоже исчезли в черноте. Нет Большого Каменного моста. Нет Лаврушинского. Нет идиотского «памятника из чистого воздуха». Откуда ему взяться под толщей черной воды — воздуху? да и памятнику? Далеко на северо-востоке нет Преображенской площади. Далеко на юге — нет Чертанова. «Друзья и соседи, менты и концерты/Бессмысленность жизни и все виды смерти/Бульвар Дмитрия Донского, проблемы мусора людского/И Питер, и Комсомольск, и Рязань, и Бирюлёво/Все исчезло…/Все исчезло…», — могла бы играть группа «Комсомольск» саундтреком к этой черноте. Но саундтрек тоже утонул. Захлебнулся черной водой смешной мальчик из детства, твой лучший друг. Осталась огромная Москва-река — Московское море, которое чернее Чёрного».

Если бы Сорин Брут остановился на этом круге мыслей, то и этого оказалось бы уже достаточно, чтобы его книга была интеллектуально значительной. Но он движется выше по спирали. Сначала на его пути - реальность, спрессованная в коробочке, в которой каким-то загадочным образом уместились «бывшие люди, твои нынешние сограждане по онлайну», где существуют Москва, Алматы, Петербург, Берлин и Белград, и Мюнхен, Лондон, и иногда LA, Ереван и Тбилиси, Батуми, Ташкент и Рим. Можно было бы радоваться такому концентрированному миру, но не получается: все эти города предстают лишь чатом, переполненным бессмысленной перепалкой про «гдевыбыливосемьлет», почему вы протестовали так, надо было сяк, и прочие подобные темы, которые теперь тягостны настолько, что автор воспроизводит этот чат латиницей, чтобы читатель, восприняв его сначала как галиматью и лишь постепенно, с трудом разбирая смысл, тоже эту тягостность ощутил. 

Главный герой не собирается кануть в эту коробочку. И вернуться в свою Москву не собирается тоже - ни города того уже нет, ни человека который в нем жил; совсем другой человек понимает это в городе Алматы и посылает подальше мысли о возвращении, которое стало бы просто новой эмиграцией. 

А между тем Алматы пытается ему помочь. Этот город уже не наполнится внутренним смыслом сам собой, просто по мере проживания жизни - такое возможно только в юности. Но главный герой, сполна наделенный художественной чуткостью, находит другой способ осмысления. В его нынешнем подходе больше разума, чем чувства, больше печали, чем порыва, и больше благодарности, чем мимолетности. Да, он то и дело сравнивает Алматы с Москвой: маленькие сталинки похожи на «мой Сокол», а вот эта локация - совсем как дизайн-завод «Флакон» или «Красный Октябрь»… Но московская мертвая, а точнее, в его ситуации омертвляющая хватка постепенно его отпускает. Он уже не просто бродит по городу, любуясь, например, прекрасной улочкой Сулейменова и думая о том, что она понравилась бы Лентулову, но делает этот город объектом своих мыслей - не пейзажных, а сущностных. 

Помогает ему в этом писатель Домбровский. Что не удивительно, учитывая, что именно Домбровский создал образ Алма-Аты для мировой литературы. Герой смотрит на Вознесенский собор, столь значимый в «Хранителе древностей» и в «Факультете ненужных вещей, и думает: «Как же могла эта елочная игрушка спасти писателя Домбровского в лютые, куда страшнее нынешних, времена? Точно как в древности, когда жители окрестных деревень сбегались от приближающегося неприятеля под защиту монастырских стен. Помолимся мысленно собору изгнанников — месту, где спасались от кашля истории. Сосновый запах нам заменит запах ладана. Пристанище для инородных, верно, и должно выглядеть странновато».

Герой вспоминает и историю о том, как однажды ночью Домбровский привел юного казахского писателя Олжаса Сулейменова в какую-то жуткую лачугу. 

«Дверь была без замка — зашли в пустую, обшарпанную комнату, где из имущества один табурет и стопки газет, заменяющие матрас. Хозяина дома не было. Домбровский рассказал: тут живет человек, по доносу которого он оказался в лагере. Писатель вернулся и отыскал его; видимо, как-то они пообщались, и вот хотел Сулейменову показать, тоже познакомить. Ушли ни с чем — доносчик в ту ночь так и не появился. Но пока ждали, Домбровский бродил по комнате и приговаривал: «Я только не могу понять, для чего? Для чего? Ради чего? Вот ради этого?» И не мог нащупать ни одного осмысленного ответа. Могут ли отпустить безответные вопросы?».

Героя «Романа неотправленных писем» такие вопросы не отпускают, да он к этому и не стремится - он их укрупняет. Именно эту задачу и способен выполнить только незаурядный человек, ставший взрослым. И границы этой задачи шире, чем границы эмигрантской темы. 

«Как ты сумеешь жить, зная, что жизнь — всегда «в ожидании варваров»? Научишься ли достойно играть свою партию в условиях смертности? Сможешь ли, просыпаясь каждое утро и видя сидящую в кресле возле кровати Сестру-смерть, бестрепетно приветствовать ее? «Ну как ты, Сестра-смерть? Как поживаешь? Выспалась? Снова в бой? Снова за работу?». 

Со времен Овидия эмиграция исхожена искусством до такой степени, что, можно сказать, давно им вытоптана. Так что Сорин Брут сильно рискнул, вступив на такую истощенную почву. И то, что ему удалось создать из этого материала значимый текст, достойно удивления и восхищения.