BAbook
Книжный клуб Бабук
Книга с продолжением
Аватар Издательство BAbookИздательство BAbook

ИРГ том Х. Разрушение и воскрешение империи

ТЕРРОР

Сталинский режим, разумеется, не первый и не последний пример государства, применявшего массовый террор против собственного населения. Подобные страницы есть и в истории других стран. Имелись они и в России: в шестнадцатом веке при Иване Грозном и в начале двадцатого века при Ленине, во время Гражданской войны. 

Однако экзекуция, развернутая Сталиным, имела особенности, сущностно отличающие это явление от прецедентов. 

Сталинские репрессии не были вызваны паранойей полновластного диктатора, как это было у Грозного, который то зверствовал, то каялся. Не носили они и эмоционально-воспаленного характера, как «красный террор» после покушения на Ленина. 

Это была целая система, выстроенная хладнокровно и расчетливо — как всё, что делал Сталин. И запущена она была для достижения конкретных, сугубо практических целей, которые со временем менялись или корректировались.

В тридцатые годы государственный террор должен был выполнить три задачи: 

— Сталин использовал террор для перетасовки и дисциплинирования элит.

— Сталин использовал террор как способ контроля над обществом. 

— Сталин использовал террор для формирования армии рабского труда. 

Террор для элит

Репрессии, собственно, не прекращались на протяжении всех двадцатых годов. ЧК, а затем ГПУ производили множество арестов, тюрьмы и лагеря были переполнены, нередко выносились и расстрельные приговоры. По выражению британского историка Роберта Сервиса, «гроза грянула не из безоблачного неба, а была усилением уже бушевавшей бури». 

Однако до начала «борьбы с кулачеством», первого этапа деаграризации, репрессии не носили системного или массового характера. Кроме того, они практически не затрагивали «своих» — членов партии. Еще с ленинских времен существовало нечто вроде табу на физическое истребление соратников-большевиков. Их можно было обличать, шельмовать, лишать постов, исключать из партии, но не убивать. Даже заклятого, непримиримого врага Троцкого победитель Сталин уничтожить не решился, а всего лишь выслал из страны — уже в 1929 году, когда по всей стране шли повальные аресты крестьян. 


В 1932 году произошел инцидент, подтвердивший, что негласный запрет на убийство заблудших «товарищей» сохраняется. 
Бывший кандидат в члены ЦК Мартемьян Рютин, сосланный за «правый оппортунизм», попытался создать подпольную организацию «Союз марксистов-ленинцев» и составил декларацию, в которой осуждались эксцессы коллективизации и индустриализации, а также сталинская диктатура — говорилось, что «на всю страну надет намордник». 
Никаких действий группа предпринять не успела. Все участники, полтора десятка человек, были арестованы по доносу. Но когда на Политбюро генеральный секретарь потребовал приговорить Рютина к смерти, даже самые близкие и верные сторонники не поддержали Вождя — решили, что это чересчур и противоречит «ленинским традициям». Дело ограничилось тем, что главаря посадили на десять лет, а остальные получили меньшие сроки или отправились в ссылку.


К этому времени фракционность и всякого рода «уклоны» в партии отошли в прошлое, споры и дискуссии прекратились, и установилось полное единовластие. Критика в адрес Сталина давно стала немыслимой. Он, подобно папе римскому, обрел статус непогрешимости, обязательный атрибут сакральности. Однако этого Вождю было недостаточно. Страну, которая проходила через эпоху «переломов», лихорадило. В верхнем эшелоне власти, конечно, все знали, что план первой пятилетки провален, что коллективизация привела к продовольственному кризису и голоду, что правитель совершил несколько тяжелых ошибок. А впереди предстояло еще много испытаний и потрясений. 


В начале 1934 года случилось событие, продемонстрировавшее Сталину, что его опасения небеспочвенны. После беспрецедентного перерыва в три с половиной года состоялся очередной, семнадцатый съезд партии. Проводить его раньше Сталин не решался, потому что дела в стране шли совсем плохо, но теперь голод был преодолен и усилия по индустриализации позволяли перечислить в отчетном докладе много громких цифр. Печать нарекла собрание партийной верхушки «Съездом победителей», хотя до победы было еще очень и очень далеко. Съехавшиеся со всего Союза делегаты отлично знали ситуацию на местах. Публично, с трибуны, звучали одни панегирики и славословия в адрес Вождя, но на выборах нового ЦК, по традиции проводившихся тайно, произошло нечто неожиданное. В официальных результатах сообщалось, что Сталина выбрали почти единогласно. Однако подсчеты были сфальсифицированы. Впоследствии, в постсталинские времена, несколько уцелевших членов счетной комиссии рассказали, что Генеральный секретарь набрал максимальное количество голосов «против» — около 20 процентов. Сталин, естественно, об этом знал. Получалось, что немалая часть высшего эшелона политической власти относится к нему враждебно — и неизвестно, кто именно, поскольку голосование тайное. (Впоследствии все участники злополучного съезда окажутся под подозрением, и не двадцать процентов, а почти шестьдесят будут репрессированы. Еще хуже придется членам новоизбранного ЦК, которые все получили больше голосов, чем Сталин. Из 139 «лучших людей партии» 97 будут ликвидированы и еще пятеро покончат с собой).


Должно быть, именно в этот момент в Сталине окончательно созрела решимость довести ленинскую доктрину о монолитности партии до уровня абсолютной, нерассуждающей покорности, которую мог обеспечить только террор. 

В отличие от других советских руководителей Сталин хорошо знал историю и извлекал из нее нужные ему уроки. Одним из самых чтимых им правителей был Иван Грозный, державший в лютом страхе свою «номенклатуру» — членов Боярской думы. В беседе с режиссером Сергеем Эйзенштейном, снявшим фильм «Иван Грозный», генеральный секретарь скажет: «Иван Грозный был очень жестоким. Показывать, что он был жестоким, можно, но нужно показать, почему необходимо быть жестоким. Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он не дорезал пять крупных феодальных семейств». Иосиф Виссарионович этой ошибки не повторит. Он «дорежет» всех, кого сочтет нужным, и даже с запасом.

Повод для того, чтобы отменить табу на истребление партийцев, предоставился в декабре того же 1934 года, когда член партии, некто Леонид Николаев застрелил руководителя ленинградской партийной организации Сергея Кирова. Убийство было совершено по личным мотивам. Николаев то ли ревновал к Кирову жену, работавшую в аппарате Смольного, то ли обиделся на увольнение — неважно. Важно для Сталина было то, что Николаева приняли в партию во времена, когда Ленинградом руководил «уклонист» Зиновьев. Органы ГПУ получили немедленный приказ соорудить масштабный заговор. «Ищите убийц среди зиновьевцев», — приказал Вождь, и чекисты взялись за дело.

События развивались так быстро, что впоследствии возникла версия, не устроили ли убийство сами спецслужбы — якобы Киров был слишком популярен в партии и Сталин воспринимал его как соперника. Эта гипотеза представляется маловероятной. Киров был сталинским назначенцем и надежным исполнителем, никогда не позволявшим себе малейшей нелояльности. Если б не выстрел Николаева, Сталин придумал бы какой-нибудь другой повод.



Сталин у гроба Кирова

Расправа началась в Ленинграде, где подавляющее большинство партийной номенклатуры выдвинулось при Зиновьеве, который правил городом почти десять лет. Сталин прибыл в Ленинград и лично возглавил чистку, чтобы показать чекистам, как они должны работать. Впоследствии ленинградский опыт будет использоваться «органами» повсеместно. Арестовали более шестисот ленинградских коммунистов, в подавляющем большинстве — руководящего звена. Самого Зиновьева тоже посадили, а заодно уж и Каменева, бывшего московского начальника, что позволило открыть охоту на «каменевцев» и в столичном аппарате. 

Затем активное разоблачение «троцкистов», «зиновьевцев» и «каменевцев» развернулось по всей стране. Теперь виновных определяли без лишних формальностей и исключением из партии не ограничивались. В срочно принятом постановлении ЦИК говорилось, что следствие по «террористическим» делам надлежит «заканчивать в срок не более десяти дней», «слушать без участия сторон», обжалования не допускать, а «приговор к высшей мере наказания приводить в исполнение немедленно по вынесении».

В 1935–1936 годах была проведена большая кампания по чистке всей партии. Формально это выглядело как обмен партбилетов, однако новые взамен старых получали далеко не все. Почти триста тысяч человек были «вычищены». В новых условиях это делало всех их кандидатами на арест.

Новое повышение градуса репрессий произошло летом 1936 года. До сих пор преобладали тюремные приговоры, теперь волной пошли расстрельные. Терроризирование партийно-советской элиты дошло до высшей точки. Началась эпоха так называемых «больших московских процессов», показательного истребления «боярских родов».

Зиновьев и Каменев, первоначально осужденные на тюремное заключение, были вновь посажены на скамью подсудимых «в связи с вновь открывшимися обстоятельствами». Следствие изобрело некий «Троцкистско-зиновьевский террористический центр», абсолютно фантазийную организацию, якобы находившуюся в контакте с эмигрантом Троцким и замышлявшую убийство советских вождей: Сталина, наркома обороны Ворошилова, ленинградского партсекретаря Жданова, наркома путей сообщения Кагановича, наркома тяжелой промышленности Орджоникидзе, украинского партсекретаря Косиора и киевского партсекретаря Постышева. (Орджоникидзе скоро застрелится, а Косиор и Постышев сами окажутся «врагами народа»). Все 16 обвиняемых, как упорствовавшие, так и покаявшиеся, были казнены.

В январе 1937 года в столице произошло следующее демонстративное судилище — над членами еще одной вымышленной организации, которую, не мудрствуя, нарекли «Параллельным антисоветским троцкистским центром». Главарями были объявлены первый заместитель наркома тяжелой промышленности Георгий Пятаков, бывший нарком финансов Григорий Сокольников и знаменитый партийный журналист Карл Радек, все трое в прошлом члены ЦК. Остальные четырнадцать подсудимых тоже были крупными партийными и государственными функционерами. После ритуальных признаний в чудовищных преступлениях и столь же ритуальной кровожадной кампании в прессе и на проведенных по всей стране «митингах трудящихся» всех осудили. Тринадцать человек расстреляли сразу, остальных четверых потом убили в тюрьме.


Еще более «звездным» по составу обвиняемых был процесс «Право-троцкистского блока» в марте 1938 года. Судили бывшего главу правительства Алексея Рыкова, бывшего главного идеолога Николая Бухарина, бывшего наркома внутренних дел Генриха Ягоду и еще восемнадцать человек. Повторилось то же самое: фантастические признания, истерика народной ненависти и расстрельные приговоры всем кроме троих второстепенных фигурантов, которых убили позже.

Чтение «Краткого курса истории ВКП(б)» позволяет ощутить градус истерической кровожадности, разжигавшейся в обществе: «Эти белогвардейские козявки забыли, что хозяином Советской страны является Советский народ, а господа рыковы, бухарины, зиновьевы, каменевы являются всего лишь временно состоящими на службе у государства, которое в любую минуту может выкинуть их из своих канцелярий, как ненужный хлам. Эти ничтожные лакеи фашистов забыли, что стоит Советскому народу пошевелить пальцем, чтобы от них не осталось и следа», — захлебывается главный тогдашний молитвенник, и в этом стиле явственно звучит голос самого Сталина. Любой член номенклатуры, штудировавший это сочинение, несомненно сознавал, что и он — ничтожная «козявка», которую в любую минуту могут «выкинуть, как ненужный хлам». 

К этому времени по всему Советскому Союзу уже целый год шли расправы локального масштаба. Органы НКВД «чистили» партийных и советских начальников республиканского, областного, районного уровней, в некоторых местах по два-три раза. В Москве и Московской области, например, из 136 секретарей районного уровня уцелели только семь. 

Замена «ленинской» номенклатуры на «сталинскую», начавшаяся еще в двадцатые годы, теперь приобрела кровавый характер и стала почти поголовной. Если на XVII съезде (1934 г.) четыре пятых делегатов имели партийный стаж до 1921 года, то на XVIII съезде (1939 г.) таких ветеранов набралось всего 18 %. Иосиф Сталин, любивший военные метафоры, в одной из речей сказал, что в партии есть генералитет — три или четыре тысячи высших руководителей, офицерство — тридцать или сорок тысяч и унтер-офицерство — сто или сто пятьдесят тысяч низшего партийного комсостава. Так вот к 1939 году примерно 90 % «генералов» и «офицеров» были из коммунистов сталинской генерации.

«После завершения массового террора, в 1940 г., 57 % секретарей обкомов и ЦК компартий союзных республик были в возрасте до 35 лет, — пишет историк Олег Хлевнюк. — Совсем молодыми, в возрасте от 30 до 40 лет, свои должности заняли многие сталинские министры, генералы, директора важнейших предприятий, руководители творческих союзов и т.д. Из рук Сталина молодые выдвиженцы получили огромную власть — власть маленьких диктаторов. Они распоряжались судьбами и жизнями миллионов людей… Они влились в особую касту, жившую по своим законам и в своем привилегированном мире». 

Но при этом вся иерархия политической и исполнительной власти трепетала и ходила по струнке. Со своими служебными обязанностями эти запуганные люди, может быть, справлялись и неважно, но с покорностью и исполнением любых приказов проблем у Сталина не возникало. В этом смысле его кадровая политика полностью удалась.

Самой опасной из советских профессий при этом являлась чекистская. Палачи очень легко сами попадали в руки палачей — как некогда опричники Ивана Грозного. Вождь очень хорошо усвоил правило: лучше всего сеют страх те, кто сами боятся.

Карательные органы несколько раз перетряхивались сверху донизу. Первым этапом репрессий руководил нарком Ягода, из числа ближайших помощников Дзержинского. Его сняли осенью 1936 года, следующей весной арестовали, публично растоптали на третьем «большом процессе» и казнили, хотя попавший в опалу палач молил о пощаде. «Перед всем народом и партией стою на коленях и прошу помиловать меня, сохранив мне жизнь», — написал он в прошении, и два дня спустя был казнен. Та же участь постигла всех помощников наркома, сверху донизу.

На смену старому поколению чекистов пришла команда Николая Ежова, выходца не из спецслужб, а из аппарата ЦК, личного назначенца Вождя. Новый «Малюта» был восславлен на всю страну, пресса восхваляла «ежовые рукавицы», которыми «железный нарком» душит контрреволюцию. Статус спецслужб вознесся на небывалую прежде высоту, когда Ежова сделали кандидатом в члены Политбюро — этой чести прежде удостоился только Дзержинский. 

Фавор Ежова продлился два года. Затем он тоже был ошельмован и расстрелян, а вместе с ним сгинули все «ежовцы». 

Помимо двух этих капитальных «чисток чистильщиков» все время проводилась замена одних исполнителей на других и на уровне местных органов НКВД — не через увольнение, а через арест и как правило смерть.

В справочнике «Кто руководил НКВД. 1934–1941» приводятся цифры, дающие представление о масштабах этого карательного процесса. Из 37 чекистов, носивших в 1935 году ромбы в петлицах (то есть имевших генеральское звание), три года спустя в живых оставались только двое. 


Для иллюстрации того, как проходили волны расправ внутри спецслужбы, процитирую докладную записку украинского наркома внутренних дел Александра Успенского (сентябрь 1938 года).

«Оперативную деятельность органов НКВД на Украине нужно разбить на три периода. Первый период охватывает конец 1936 года и первое полугодие 1937 года. В это время у руководства органов НКВД на Украине находился враг народа БАЛИЦКИЙ… Продолжателем предательской деятельности БАЛИЦКОГО в органах НКВД на Украине, как известно, явился изменник ЛЕПЛЕВСКИЙ. …Была проведена чистка аппарата органов НКВД от участников антисоветской заговорщической организации и шпионов иностранных разведывательных органов, насажденных в аппарате БАЛИЦКИМ и ЛЕПЛЕВСКИМ. За 1938 год в аппарате НКВД УССР было арестовано 261 предателей, участников правотроцкистской организации, других антисоветских формирований и шпионов иностранных разведывательных органов…», — рапортует новый нарком, который два месяца спустя, чувствуя неизбежность собственного ареста, инсценирует самоубийство, скроется и, объявленный во всесоюзный розыск, будет пойман и расстрелян.


Особой операцией можно считать массовую замену командирского состава Красной Армии, проведенную в 1937–1938 годах. Укрепление вооруженных сил являлось главной задачей всех усилий сталинского режима, а в понимании Вождя «укрепление» означало прежде всего тотальный контроль. 

В середине тридцатых годов Красной Армией руководили победители в Гражданской войне, ее полководцы и герои, причем многих в свое время, естественно, выдвинул председатель Реввоенсовета Троцкий. Самые прославленные из этих военачальников занимали в годы войны более высокие посты, чем Сталин, и проявили себя гораздо ярче. 
Всю эту блестящую плеяду, а также выдвинутых ею командиров нижних уровней, Сталин считал контингентом ненадежным. Нужно было переподчинить вооруженные силы новым людям, обязанным своим взлетом Вождю.

Эта большая и рискованная «работа» была осуществлена с присущей Сталину осторожностью, в несколько этапов. Опирался он на своего ближайшего помощника Клима Ворошилова, назначенного наркомом в 1934 году. 

Первый удар по армейской элите был нанесен в мае 1937 года, неожиданно. Только что, на пленуме ЦК, нарком Ворошилов бодро докладывал, что в армии «врагов вообще немного», поскольку партия направляет туда лучшие свои кадры. И вдруг открылся «военно-фашистский заговор» во главе с маршалом Тухачевским. Его сняли с поста первого заместителя наркома, а сразу вслед за тем арестовали. Другой заместитель наркома, Ян Гамарник, застрелился. Арестовали маршала Иону Якира и еще нескольких крупнейших военачальников. 

Суд был закрытым и сугубо формальным. Через несколько дней после ареста обвиняемых расстреляли, во всех воинских частях прочитали приказ о «раскрытии предательской контрреволюционной военно-фашистской организации», после чего началось разоблачение «заговорщиков, вредителей и шпионов, окопавшихся в вооруженных силах». 

Прошло несколько арестных волн, перемежаемых недолгими затишьями. Как и при чистках в НКВД, многих командиров сначала использовали для расправы над своими товарищами — в качестве судей, а потом убирали и самих. Это делалось для того, чтобы не возникло антагонизма между «органами» и армией. Группу Тухачевского приговорил к смерти суд из девяти военных; потом шестеро из них, один за другим, тоже были уничтожены. 
В марте 1938 года арестовали еще одного маршала, Александра Егорова. В октябре того же года — маршала Василия Блюхера. Теперь главными героями Гражданской войны остались только сталинские сослуживцы маршалы Ворошилов и Буденный. 

Общий итог репрессий в армии был таков: из 15 командармов уцелел один, из 10 полных адмиралов никто, из 67 комкоров — семь, из 42 высших политкомиссаров (армейского и корпусного уровня) — три, и так далее. Чем выше ранг, тем выше был и процент репрессированных, но даже на уровне полковых командиров потери составили половину кадров.

Задача, которой добивался Сталин, и тут была достигнута. Армия превратилась в абсолютно лояльный организм, на всех уровнях которого теперь были расставлены надежные люди. Гарантировано было и беспрекословное исполнение любых приказов. В этой обновленной армии страх перед начальством был сильнее страха перед любым врагом. Эти два фактора — неопытность карьерных выдвиженцев репрессионной эпохи и низкая инициативность запуганных командиров — дорого обойдутся Красной Армии в 1941 году. 


Утверждая при помощи террора контроль над партийно-советскими органами и силовыми ведомствами, Сталин не меньшее значение придавал контролю над настроениями населения и проводил этот курс обычным для себя методом: контролировал тех, кто эти настроения формирует — деятелей культуры. У этого механистичного прагматика писатели были «инженеры человеческих душ», кинорежиссеры ни на минуту не смели забывать, что «из всех видов искусства важнейшим для нас [большевиков] является кино», и даже композиторы должны были проводить линию партии и «не отрываться от народа». (В результате бедный Шостакович напишет балет про кубанских колхозников, Прокофьев — ораторию «На страже мира»). 

Порядок и дисциплинированность в сумбурной сфере искусства навести трудно, но страх — отличный дрессировщик. Надо сказать, что репрессии в этой страте советской элиты в процентном отношении выглядели не так ужасающе, как в трех предыдущих, но арифметика здесь не работает. Можно заменить одного партийного секретаря на другого (партия если от этого и пострадает, то бог с ней), но гибель каждого художника становилась невосполнимой утратой для страны.

Деятелей культуры, которых власть сочла вредными или пригодными для показательной экзекуции, расстреливали реже, чем функционеров и военных. Иногда просто отправляли за решетку, но, поскольку люди этого сорта плохо приспособлены для выживания, тюремный срок часто оказывался равнозначен смертному приговору. На сайте «Бессмертный барак», посвященном памяти репрессированных, в рубрике «Поэты и писатели» 464 имени, в рубрике «Музыканты» 905 имен, и так далее. 

Сталинский план по дрессировке культурно-художественного сообщества тоже вполне удался. Разномыслие исчезло, все виды искусства следовали указаниям партии, каких-либо нестандартных идей в «массы» с этой стороны не проникало. Правда, в результате этого асфальтирования советская культура, в двадцатые годы самобытная, интересная всему миру, невероятно поскучнела и посерела. Несвободный, тем более испуганный художник ничего яркого сотворить не может.

Купить книгу целиком